— Вот и хорошо! Мы подарим ее музею. Правда, Войку? А это что такое?
Молодой человек тщательно, не торопясь, почистил и вторую монетку.
— Тоже интересная… С зубцами. И довольно редкая. И это турецкая монета — бронзовый ишили́к. В областном музее есть несколько таких монет, даже более старинных, но в городском нет ни одной. У них там выставлены лишь восковые слепки. Это все, чем они располагают.
— Слышишь, Бойку? — обрадовался Динеску. — Мы ее подарим городскому музею. Ну, а самая маленькая монетка? Это турецкая пара, не так ли?
— Правильно. Таких очень много. Их еще называют «махму́дками», по имени султана Махмуда-Мохамеда.
— Это ничего, что наша монетка покрыта ржавчиной и чуть позеленела, мы ее как следует почистим и подарим школьному музею! — обрадовался Динеску.
— Правильно сделаете! — одобрил молодой человек. — Я учитель из этого села. У нас тоже есть музей. Мы там открыли и отдел нумизматики. Вы, конечно, знаете, что так называется наука о древних монетах. У нас выставлены римские сестерции, греческие драхмы, талеры, зло́тые, кроны… Может, обменяемся с вами, а?
— Трудновато… — улыбнулся Динеску.
— Почему? Вы расширите свою коллекцию. Значит, так: вы нам отдадите «махмудку»…
— Это невозможно! — покраснев, перебил его Динеску. — Если мы вам отдадим «махмудку», то… как бы вам объяснить… мы в школе останемся совсем без коллекции. Ведь как раз этой монетой мы положим ей начало…
* * *
Дождь прекратился. Небо прояснилось, и заходящее солнце позолотило старые стены крепости.
— Видишь, видишь! Это настоящий клад! Сокровище! — ликовал Динеску, прыгая на одной ноге и звеня монетками. — Ну как, все еще жалеешь, что пошел со мной?
Но Войку ничто не радовало. Он уныло плелся позади, ворча:
— Лучше бы мы остались там с учителем. Или по крайней мере обменялись с ним…
— Отдать ему «махмудку»? А что бы мы получили взамен?
— Шпик… — упавшим голосом пробормотал Войку.
— Ты что? Совсем спятил?
— Нет. Я просто голоден!
Его искренность не вызывала ни малейшего сомнения. Динеску стало жаль товарища, и он принялся подбадривать его, не переставая звенеть монетками:
— Держись, дружище! Через два часа мы будем дома. А там сразу же сядем за стол, и тогда…
— Говори, говори, Динеску. Если бы ты только знал, как мне приятно это слушать. Так, значит, мы садимся за стол… и что тогда?
— Ах, да! И тогда… мы напишем письмо в областной музей: «Посылаем вам вот этот ирмилик. Просим занести его в списки музея в отдел «подарков». Просим написать, что монета подарена пионерами Войку и Динеску». Что, здорово звучит? — радовался Динеску.
— Ну, а после этого?
— После этого напишем еще одно письмо в городской музей: «Посылаем вам ишилик… Монета подарена пионерами Войку и Динеску».
— Ну, а после? — не в силах больше сдерживаться заорал Войку.
— После этого мы выйдем из-за стола…
— Большое спасибо!
— …и отнесем «махмудку» в наш школьный музей. Я прямо так и вижу, — мечтательно продолжал Динеску, — обитую красным бархатом витрину в нашем музее, вижу, как рядом с этой заржавленной «махмудкой» каждый год будут укладывать в ряд другие монеты. Может, они будут крупнее, более ценные и старые, одни серебряные, другие золотые… А почему бы и нет? Но первый камень заложили мы, мы с тобой, Войку! Понимаешь ты это?
Но Войку не в состоянии был лететь за своим другом на крыльях мечты. Он еле-еле тащил ноги по земле.
— А что мы сейчас делать будем? Спустимся под гору?
— Конечно. Потом перевалим через холм. Что это ты все сворачиваешь к шоссе?
Войку ответил не сразу. Он печально погрыз стебелек овса, вздохнул и негромко сказал:
— Там недалеко ларек, в нем продаются булочки. Ты разве не голоден?
— Голоден!
— Я подумал, может, купим там булочку или бублик.
— Хорошо бы! А деньги у тебя есть?
— У меня нет! — горестно вздохнул коротышка. — А у тебя?
— Тоже нет.
— Что же делать?
— Очень просто.
— Правда? — внезапно оживился Войку. — Я тоже об этом подумал. Продадим кому-нибудь одну из монет.
Динеску быстро зашагал вперед, сердито бормоча:
— Еще чего выдумал! Пошли! Через два часа будем дома!
* * *
Некоторое время они шли по шоссе молча, один за другим. Постепенно темнело. Даже не глядя на часы, Динеску понимал, что уже больше пяти. Что ж в этом страшного? Через час они доберутся до города. Возможно, даже раньше, если их подбросит какая-нибудь повозка. Но, как назло, все повозки ехали в противоположную сторону. Они дошли до очередного километрового столбика.
— Шестой километр! — обрадовался Динеску. — Мы прошли уже половину пути.
Войку ничего не ответил.
«Наверно, примирился с мыслью, что не будем продавать монетки, — подумал Динеску, весело шагая. — Все устроилось как нельзя лучше — областной музей, городской и школьный. Стоит ли все портить ради бублика?»
Но тут его как раз окликнул Войку. Он присел на дорожный столбик.
— Динеску, у меня нет больше сил…
— Что ж делать?
— Я хорошо знаю, как бы это сказать, все торговые точки этих мест. Вот здесь, сразу за поворотом шоссе, кооперативная лавка деревни Филипе́шть. Давай продадим там ирмилик!..
— Ты опять за свое!
— Ну, не хочешь эту монету, продай ишилик или «махмудку». Тоже не хочешь?
Динеску молчал. Не слезая со столбика, Войку принялся жалобно скулить:
— Что же мне, выходит, с голоду подыхать? Хорош друг! Для чего ж я тебя выручаю всю свою жизнь? Ты, видно, забыл, как я помогал тебе отбиться от собак на нашей улице! Забыл, как третьего дня ты повис на заборе, как наколотый жук, и я тебе помог слезть? А тебе и дела нет, что я есть хочу! Молчишь? Ладно! — И Войку решительно соскочил на землю. — Ты забыл еще одну вещь: ведь монеты мы нашли вместе. Значит, половина принадлежит мне. Так вот: я продам свою часть! Понятно? — Он подошел вплотную к Динеску и протянул руку: — Я не милостыни прошу, а требую своей доли.
Динеску резко повернулся на каблуках:
— Хорошо, я отдам «махмудку».
— Ты мне даешь ее?
— Нет, я сам ее продам. После дождичка в четверг.
— Ты что-то сказал?
— Ничего. Гляди, кто-то идет.
Действительно, по обочине шоссе шел какой-то мальчишка. Он вежливо поздоровался с ребятами, но не успел отойти, как услышал, что его окликнули:
— Эй, малец! Да, да, я с тобой говорю! Ты знаешь, что это за штука… нумизматика? А?
— Не, не