И все из-за отторжения.
Трансплантация прошла успешно, но пока непонятно, уживется ли мое тело с новым сердцем. Оно ведь у меня теперь инородное. Не мое. Вот меня и пичкают лекарствами, чтобы моя иммунная система не возмутилась, решив, что это сердце не имеет абсолютно ничего общего с моим телом и лучше от него избавиться.
Иммунная система не отличается сообразительностью. И если она вдруг пойдет в атаку на мое новое сердце – то есть если у меня начнется отторжение, – вполне вероятно, что мы все плохо кончим: и сердце, и иммунная система, и я. Поэтому я пью иммунодепрессанты как воду.
А еще меня надо всячески защищать от бактерий, вирусов и тому подобной дряни. Мой организм сейчас не в состоянии с ними бороться.
Вот я и сижу в почти стерильной комнате, а любой, кто в нее входит, должен быть на сто процентов уверен, что ничем меня не заразит. Так что дресс-код в этом заведении – комбинезон, перчатки и маска.
Для всех, кроме меня. Я провожу весь день в пижаме. Кто-то о таком может только мечтать.
* * *
Я недавно проснулась и только что закончила завтракать.
В дверь стучат.
Родители.
Приходят ко мне каждый день. Даже мама. Она взяла отпуск на месяц и постоянно носит мне книги из моей антибиблиотеки.
Никто, кроме Такэ, не знает, что я их не читаю.
Книги постепенно скапливаются на тумбочке рядом с кроватью.
Как будто я снова дома в своей комнате.
– Как ты себя чувствуешь сегодня? – спрашивает папа, садясь на кровать рядом со мной.
Как я себя чувствую?
По правде сказать, хорошо.
Как будто никогда не болела.
Кошмар, преследовавший меня последние годы, исчез, словно кто-то протер запотевшее стекло.
Я даже слабости не чувствую. Мне кажется, я могу забраться на гору или побиться с профессиональным борцом.
– Хорошо, – отвечаю я и улыбаюсь. – Когда мне разрешат выйти?
– Тебе надо еще несколько дней побыть под наблюдением, – говорит мама, глядя по сторонам. – Потом тебя переведут в другую палату. В нормальную, где не надо будет надевать вот это все.
Говоря, она тычет в комбинезон и улыбается.
Папа с мамой похожи на неуклюжих пряничных человечков, только не коричневых, а белых, как крем.
– У нас для тебя сюрприз, – говорит папа.
В дверь снова стучат. На этот раз робко, но нетерпеливо.
Дверь открывается, и входит Такэру. Видны только миндалевидные глаза. Они улыбаются. Такэ подходит к моей кровати и останавливается, высокий и неуклюжий.
Родители переглядываются.
– Мы пойдем поговорим с Келлер, – бормочет мама. – Там надо оформить кое-какие документы. Увидимся позже.
Они уходят. Теперь мы с моим лучшим другом одни в этой белой комнате.
– Так ты заразная? – говорит Такэ.
– Это ты заразный! – возражаю я. – Ты и прилипшие к тебе фрикадельковые бактерии из внешнего мира.
– Как хорошо, что мне выдали этот суперсекси комбинезон, – хихикает он.
А потом без всякого предупреждения тянется ко мне и крепко обнимает. Ткань комбинезона не пропускает его запах. Все равно что обниматься с упаковкой посылки, только что доставленной «Амазоном».
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Такэ, садясь на кровать.
Он внимательно осматривает меня. Я натягиваю одеяло на пижаму, купленную на рынке. В больницу ведь не кладут в вечернем платье.
Мы тысячу раз спали в одной комнате, когда я приезжала к нему в Кальде или когда он останавливался у нас в Милане. И еще больше времени мы провели вместе в больнице. Правда, в больнице мы спали в разных палатах, потому что взрослые иногда бывают на редкость недоверчивы. Как будто между нами могло что-то произойти.
Короче, Такэру знает наизусть все мои пижамы, а я его. Но теперь все по-другому.
Теперь я другая.
У меня в голове жужжит одна-единственная мысль: Мне вставили новое сердце, а он ждет уже год.
– Странно, – отвечаю я. – Не знаю. Наверное, хорошо.
– Ты понимаешь, что сделала это?
Такэру вскакивает на ноги. Кажется, он вот-вот пустится в пляс прямо в комнате.
– У тебя новое сердце. У тебя новое здоровое сердце! Все твои беды закончились.
Он задумывается на мгновение, а потом говорит голосом, которым обычно озвучивают рекламные ролики:
– Сегодня начинается новая глава твоей жизни.
Я хихикаю. До чего же неловко.
– Первое, что ты сделаешь, когда выйдешь из больницы?
– Слушай, все не так просто, – говорю я, глядя на книги на прикроватной тумбочке. – Отторжение…
– Ты шутишь? Это лучшая больница в стране! Тебя бомбардируют лекарствами. Какое отторжение?
– Ну, кто знает. И я пока не решила, что буду делать. Вернусь домой, буду спать, отдыхать…
– Ты можешь делать все, что захочешь… – говорит Такэру, а его отсутствующий взгляд блуждает по комнате, будто он созерцает далеко-далеко незнакомый пейзаж. – Можешь лазать по горам, пробегать марафоны, плавать… О, когда приедешь в Кальде, мы пойдем в Форначи, и ты сможешь нырять, сколько угодно.
– Разве это не опасное место для ныряния? Там ведь железные провода, острые предметы и эти… как их… водовороты, нет?
– Да. И я бы не стал там купаться, даже если бы у меня было тело Джейсона Момоа, – с усмешкой говорит Такэру.
– Тебе такое телосложение точно не грозит, худышка!
Он показывает мне язык. Я ничего не вижу под маской. Но, зная Такэ, уверена, что сейчас он показывает мне язык.
Папа с мамой возвращаются, и я этому очень рада.
В том, что происходит между мной и Такэру, что-то не так. В наших словах, в наших жестах.
Говоря с ним, я чувствую, что все неправильно. Я не должна быть здесь. Здесь должен быть он. Он ждет уже год, и у него под кроватью не спрятана пачка чипсов.
Такэ прощается с моими родителями, потом прощается со мной и говорит, что ему нужно зайти к Келлер.
– Похоже, мне придется снова лечь в больницу. Мне надо изменить дозировку лекарств.
У меня сжимается желудок.
– Зачем? Что-то не так?
Такэру театральным жестом подносит одну руку к груди, а другую ко лбу.
– Да, мое чуткое сердце больше не может выносить уродства этого мира…
– Ты идиот.
– А ты стала красивее с новым сердцем, бьющимся под этой ужасной пижамой.
Такэру выходит из палаты прежде, чем я успеваю