– Вид отсюда потрясающий, – говорит Блю, бросая взгляд в пустоту.
С того места, где я стою, почти ничего не видно. Я невысокая, и парапет достает мне почти до глаз.
Блю выше меня всего на несколько сантиметров. Он взобрался на карниз, придвинув к парапету ящик.
И теперь показывает на него, жестом приглашая подняться.
В этот момент мой мозг выключается. В голове не остается ни одной мысли.
Я ставлю ногу на ящик и забираюсь на парапет.
Теперь я тоже стою на карнизе. Одной рукой я сжимаю широкую футболку Блю, другой – свою сумку. Датчики, отслеживающие биение моего нового сердца, работают нормально: слышно регулярный звуковой сигнал. Ну, может, чуть быстрее обычного.
Но в том, что происходит, нет ничего нормального. Я всем телом ощущаю пустоту перед собой, в нескольких сантиметрах от подошвы моих больничных тапочек. Воздух пощипывает босые пальцы ног.
Если шагну вперед – упаду. И ничто не остановит мое падение.
Я стою в нескольких миллиметрах от многометрового прыжка вниз. Сколько этажей в больнице? Семь, восемь?
У меня кружится голова.
– Не смотри вниз, – шепчет Блю легким, как ветер, голосом. – Смотри прямо перед собой.
Я смотрю.
И вижу деревья во внутреннем дворе больницы. Здания нескольких кварталов и узкие улочки, которые их соединяют. Вижу людей, прогуливающихся по этим улочкам. И дальше за домами – весь город. Крыши, трубы, небоскребы вдалеке, тающие в теплом мареве летнего дня.
– Дыши, – говорит Блю.
Я дышу.
Воздух наполняет легкие и беспрепятственно выходит из них.
Блю тихо смеется и разводит руки, будто собирается взлететь. На этот раз он ничего не говорит, но я делаю то же самое. Одной рукой я слегка задеваю худые плечи Блю, а другой касаюсь воздуха, пустоты.
Я стою на краю пропасти.
Достаточно дуновения ветра или слишком громкого шума, чтобы потерять равновесие, упасть и разбиться. И прощай, новое сердце.
С прискорбием сообщаем, что Бьянка Герарди оказалась недостойна своего сердца. Она его не заслужила.
Мы еще несколько мгновений стоим, раскинув руки. Потом Блю вытягивает селфи-палку вверх и говорит:
– Улыбнись.
Я смотрю в его телефон и кривлю лицо, изображая улыбку. Слишком уж этот абсурд напрягает, чтобы по-настоящему улыбаться.
Блю делает снимок и убирает палку. Потом очень медленным жестом показывает, что пора спускаться. Одним прыжком оказавшись на террасе, он протягивает руку и помогает мне повернуться в правильном направлении.
Спиной я все еще ощущаю пустоту. О меня разбиваются потоки воздуха.
Я прыгаю на террасу.
И вдруг все снова становится как прежде.
Мирт бежит к нам, радостно лая.
Я слышу, как быстро бьется мое новое сердце.
Собака прыгает на меня и лижет мне лицо.
Я смеюсь и не понимаю, как себя чувствую.
Я легче пуха.
Я жива. Жива так, как не была никогда прежде.
Мы с Блю обмениваемся номерами и подписываемся друг на друга.
Он говорит, что загрузит фото чуть позже.
Мы возвращаемся внутрь и осторожно закрываем дверь с антипаникой так, чтобы не сработала сигнализация.
Блю провожает меня до моего этажа. Я выхожу из лифта, и мы киваем друг другу, прощаясь. Его глаза светятся загадочным светом. Он улыбается.
Двери лифта закрываются. Я вхожу в свое отделение.
С поста медсестер доносится шуршание бумаг. Я пригибаюсь и бегу вперед в надежде, что меня никто не увидит.
Даже задерживаю дыхание.
И наконец добираюсь до палаты.
Старушка Винкс со своей кровати смотрит на меня с лукавой улыбкой.
– Маленький побег, да?
Интересно, знает ли бабушка Блю о его любви к опасным съемкам? Так-то она похожа на человека, который может подтолкнуть на странные или бунтарские поступки. Лучше ничего ей не говорить.
– Я ходила в буфет на третьем этаже.
– А, это там, где делают фисташковые маффины! – восклицает она. – В следующий раз прихвати мне один, пожалуйста!
– Так, значит, у вас сегодня были посетители… – говорю я притворно небрежным тоном.
Старушка Винкс кивает и широко улыбается.
– Блю – моя самая большая радость. Он живет со мной с двенадцати лет.
– А его родители?
Винкс вздыхает.
– Его мать никогда даже не пыталась понять его. Им очень трудно жить вместе.
– А отец?
– Он слабый человек, – говорит старушка Винкс с презрительным смешком. – Думает только то, что жена велит ему думать, и все. Поэтому Блю живет со мной. Нам всем так лучше.
Пожалуй, хватит на сегодня, думаю я, хоть и чувствую, что не совсем понимаю Блю. Я киваю и ложусь на кровать.
Едва тело касается простыни, меня, как цунами, накрывает огромная усталость.
Но спать не хочется.
Я беру телефон и просматриваю аккаунт Блю.
У него потрясающие фотографии.
То он стоит на вершине высокой лестницы. То балансирует на шатком мостике где-то над озером. То болтает ногами над самым обрывом.
Интересно, насколько на самом деле счастлив человек, который рискует жизнью только для того, чтобы сделать фотографию?
У него есть и видео.
Я смотрю их и переживаю все так сильно, что становится немного неуютно. Я как будто оказываюсь на месте Блю. И вижу опасность его глазами.
Меня вдруг как кипятком ошпаривает. А если бы я упала? А если бы Блю упал? Стоило сделать всего один неверный шаг. Или просто отвлечься на мгновение.
Одна секунда – и его нет.
Одна секунда – и я бы умерла.
На одно прекрасное мгновение кажется, я понимаю, что чувствует Блю.
Я закрываю глаза и снова оказываюсь на карнизе.
12
У папы немного дрожит рука, когда он пытается поставить подпись.
Ручка несколько раз скользит по бумаге.
– Ой, дай сюда! – вздыхает мама, забирая у него ручку и бумагу.
В итоге все документы подписывает она. За полсекунды, решительным и твердым росчерком. И отдает их Стефи.
Та гладит меня по волосам своими нежными пальцами. Потом обнимает – так нежно, будто держит в руках перышко. Я прижимаюсь лицом к ее плечу и чувствую запах больничного халата и лекарств. Как она пахнет на самом деле, когда приходит вечером домой?
– Я так горжусь тобой! – говорит Стефи.
Потом отодвигается от меня и, держа за плечи, смотрит мне в лицо блестящими от слез глазами.
Сегодня у всех блестят глаза. Даже у Келлер.
Она заходила полчаса назад. Проверила результаты анализов, положила папки на стол и сказала:
– Все идет хорошо, Бьянка. Трансплантация прошла успешно.
Вот в этот момент у нее на глаза и навернулись слезы.
Трансплантация прошла успешно. Успешно?
Папа с мамой, кажется, и не думают сдерживаться. Мама, обычно самая невозмутимая в нашей