Сад, освещенный несколькими фонарями, пуст. Обычно у нас останавливаются пожилые люди, а они, как правило, не полуночничают.
Я делаю два глубоких вдоха.
Налицо нарушение одного из главных правил, оговоренных с родителями: не выходить из дома, никого не предупредив. Тем более посреди ночи.
Я сжимаю губы. Это не единственное правило, которое я нарушу сегодня ночью, так что лучше просто не думать об этом.
То, что я делаю, – полное безумие. Я не знаю, почему это делаю. Да еще и для такого человека, как она. Ненавижу ее. Без всяких сомнений. Похоже, я просто снова растрачиваю впустую драгоценные удары моего несчастного сердца.
Но не могу иначе.
На улицах почти никого.
До меня доносится шум озера. Обычно плеск волн успокаивает, но сегодня только нервирует еще больше.
Двигаясь по набережной, я подхожу к бару, где за столиками дурачится группа парней. Это друзья Джена. Чтобы меня не увидели, я прохожу мимо бара, прячась за припаркованными рядом машинами. Меня не замечают.
Я снова выпрямляюсь и поворачиваю направо. Через несколько минут из темноты выплывает металлический шлагбаум. Я включаю фонарик на телефоне и перешагиваю через него, сжимая перекинутую через плечо сумку, в которой лежит VAD.
«Да, старина, – думаю я, постукивая пальцами по футляру, защищающему мое искусственное сердце, – достанется тебе сегодня». Я не стал давать ему имя, как это сделала Бьянка. Не хотел к нему привязываться. Но, наверное, надо было. Боюсь, он со мной надолго.
«Ты его не заслужила! Ты никогда его не заслуживала!»
«На твоем месте должен был быть я! Я должен был получить новое сердце».
Это был не я.
Я бы никогда такого не сказал.
Я качаю головой. И снова вижу хрупкие глаза Бьянки.
Пусть человек победит гнев любовью, пусть он победит ложь правдой.
Будда прав. Я должен говорить правду. И я сказал ее.
И пусть мне теперь противно, я не могу взять свои слова обратно. Потому что то, что я сказал, – правда. Я хотел быть на месте Бьянки. Я должен был быть на месте Бьянки. Я завидовал ей, хотя и притворялся, что это не так. Ненавидел ее. Делал вид, что забыл ее и полюбил Ирис. Но я всегда знал правду. Даже когда мы делали фисташковые маффины в буфете на третьем этаже. Даже когда нарезали тандзаку для дерева Танабата. Даже когда я не захотел рассказывать об оригами. Даже когда мы целовались на крыше больницы. Я делал вид, что не ненавижу Бьянку. Я делал вид, что забыл ее и влюбился в другую.
Все это – ложь.
А правда в посылке, которую я отправил. Правда написана на тандзаку, которое я сунул в книгу, купленную тем утром на больничном базаре вместе с Мати и Дженом.
Даже если я ненавижу Бьянку, даже если я хотел быть на ее месте.
Даже если я боюсь умереть.
Я иду по парку Форначи мимо раскрашенных спреем обломков автомобилей, когда получаю новое уведомление.
На часах полночь.
ХартСтоппер запустил стрим.
Сердце ХартСтоппера
41
Если бы меня сейчас видел наш физиотерапевт Эрнесто, он бы мной гордился.
Ну, может, и сказал бы, как все, что я глупо рискую жизнью и все такое. Но я знаю, что в глубине души он был бы рад видеть, что у меня все получается.
Шаг за шагом.
Лестница подо мной скрипит и шатается. Вокруг витает запах ржавчины и пыли. Даже хорошо, что перекладины проржавели: мои потные руки не скользят по зернистой поверхности.
Поднимаясь, я чувствую, как позади ширится пустота. Время от времени я что-то говорю, чтобы развлечь подписчиков. Надеюсь, их много. Пока еще рано говорить, где я. Мало ли, найдется какой-нибудь слабонервный, вызовет полицию и все испортит.
Есть только один человек, который может догадаться, где я.
Но этот человек меня больше не волнует. А я больше не волную его.
Я добираюсь до последней ступеньки.
На вершине башни – узкая площадка.
Мое новое сердце бьется как сумасшедшее. Я глотаю воздух, пытаясь выровнять дыхание. И с раздражением понимаю, что не я одна покорила эту вершину. Вокруг полно грязи, пыли и неопознаваемого мусора.
Я вытягиваю шею к отверстию в полу.
Сердце подпрыгивает, когда меня накрывает волна головокружения. Только теперь я поняла, как высоко забралась.
Я машу рукой в маленький экран и кричу.
Стоя у самого края бездны.
Один неверный шаг – и я полечу вниз вдоль железной лестницы.
Несколько десятков метров.
Уже знакомая дрожь пробирает кожу и мысли. Это даже круче, чем висеть на дверце машины Криса или стоять посреди шоссе с завязанными глазами.
Или преграждать дорогу несущемуся навстречу поезду.
При одной только мысли об этом мое сердце начинает биться еще быстрее.
Через отверстие над головой виден клочок ночного неба.
Мы звезды.
Да, мы звезды. Я звезда. И я хочу сиять как можно ярче, даже рискуя сгореть.
– Мы звезды! – говорю я вслух, переводя дыхание. – Мы звезды, танцующие на черном небе!
Мой голос эхом отдается от стен башни.
– Никто не может помешать нам сиять, гореть и сжигать все вокруг! – звенит мой голос.
Я сильная, я огромная, я бесконечная.
Если захочу, я разрушу весь мир.
И себя.
Я сажусь, болтая ногами над пустотой и покачиваясь, словно в танце.
К черту равновесие. Я сижу на краю пропасти и не боюсь смерти.
Я больше ничего не боюсь.
А потом слышу звук. Очень знакомый звук.
Точнее – голос.
У входа в башню появляется полоска света.
Фонарик телефона.
И голос, который я очень хорошо знаю. Но это не Кати.
– Бьянка!
Он нашел меня.
Такэру.
Сердце Такэру
42
Если бы я был Ямато Такэру, японским героем, в честь которого меня назвали, эта часть моей жизни длилась бы две секунды.
Я бы в пару прыжков взобрался на башню. Спас бы принцессу и спустился с ней вниз.
«Такэру» значит «смелость», но, когда я начинаю медленно подниматься по лестнице, уходящей высоко в темноту, я чувствую себя комком страха.
– Замри! – кричит сверху Бьянка. – Не поднимайся сюда! Ты мне стрим испортишь!
– К черту стрим, – выдыхаю я, оставляя внизу перекладину за перекладиной.
Лестница немного покачивается, из-за чего кажется, что я балансирую на краю вулкана.
Но я продолжаю лезть вверх.
Я боюсь.
Боюсь упасть.
Боюсь, что мое новое сердце не прибудет вовремя.
Боюсь, что VAD сломается и его не смогут