«Думала, ты не проснешься», – шепнула она, наклонилась и поцеловала меня в лоб, как взрослые целуют детей.
Я хотел сказать, что, несмотря на случившееся, по-прежнему преклоняюсь перед ней, что любовь моя столь же велика, как раскаяние, а благодарность столь же глубока и сильна, как решимость никогда больше так не поступать. Но язык меня не слушался. Я онемел. Молчала и Кэти, хотя совсем по другой причине. Если она не говорила о том, что между нами произошло, то лишь потому, что не считала нужным.
«Уже седьмой час, – только и сказала она, выпрямившись. – Пойду, сменю эту бедняжку, сестру Копперс».
Она повернулась, беззвучно открыла дверь и так же неслышно закрыла ее за собой. Я остался наедине с дятлами. Подло, мерзко, гадко; гадко, мерзко, подло… Когда зазвонил колокольчик к завтраку, я уже принял решение. Чтобы не лгать и не порочить свой идеал, я уеду – навсегда.
В коридоре, по дороге в столовую, я чуть не столкнулся с Бьюлой. Она несла на подносе яичницу с беконом, напевая «Все твари, что под небом рождены». Завидев меня, старушка просияла улыбкой и сказала: «Возблагодарите Господа!»
Никогда еще я не испытывал меньшего желания благодарить Господа.
«Скоро мы увидим чудо», – продолжала она.
Я спросил, откуда она знает, и Бьюла ответила, что сию минуту видела в комнате у больного миссис Маартенс, и та стала прежней. Уже не тень, а такая, как всегда. К ней вернулись силы, а значит, доктор Маартенс скоро пойдет на поправку.
«Это божья милость, – сказала она. – Я молилась о ней днем и ночью: „Господи, дай миссис Маартенс немножко своей благодати. Верни ей силы, чтобы доктор Маартенс выздоровел“. И теперь это случилось!»
В подтверждение ее слов за нашими спинами раздался шорох. Мы обернулись. На лестницу вышла Кэти. Она надела черное платье. После ночи любви и сна ее лицо разгладилось, и если вчера она едва передвигала ноги, то теперь все ее движения были легкими, уверенными, полными жизни, как до болезни матери. Она вновь превратилась в богиню – скорбящую, но не сломленную, блистательную даже в горе и смирении. Богиня сошла с лестницы, пожелала нам доброго утра и спросила, сообщила ли мне Бьюла печальную новость. «Генри умирает!» – пронеслось у меня в голове.
«Что, доктор Маартенс?..» – начал я.
Она резко оборвала меня: нет, печальное известие о ее матери. Внезапно я понял, что официально еще не уведомлен о трагическом исходе в Чикаго. Кровь бросилась мне в лицо, и я в сильнейшем смущении отвернулся. Нам уже приходилось лгать, и я чуть не выдал себя. Печально, но невозмутимо богиня продолжала повествование о телефонном звонке в полночь, о рыданиях сестры на другом конце провода, о последних мгновениях затянувшейся агонии. Бьюла, шумно вздохнув, сказала, что на все Божья воля и что она так и знала, и сменила тему.
«Как там доктор Маартенс? – спросила она. – Ему мерили температуру?»
Кэти кивнула: да, и жар явно спал.
«Я же вам говорила! – победно заявила старушка. – Так и знала, это божья благодать. Господь вернул ей силы».
Мы прошли в столовую, сели за стол и принялись за еду. Насколько помню, я ел с аппетитом. А еще помню, что меня самого это шокировало, – засмеялся Риверс. – До чего же трудно не стать манихейцем! Духовное выше телесного. Смерть – духовное явление, на фоне которого яичница с беконом выглядит дико неуместной, а любовь попахивает откровенным кощунством. Однако же вполне очевидно, что благодать может явиться в виде яичницы с беконом, а любовь порой служит инструментом божественного вмешательства.
– Ты говоришь, точно Бьюла, – возразил я.
– А других слов просто нет. В твою жизнь ни с того ни с сего вторгаются какие-то мощные, чудесные силы, неизмеримо более значительные, чем ты сам; обстоятельства и события, которые казались нейтральными, а то и прямо враждебными, беспричинно и неожиданно приходят на помощь – это факты. Их можно наблюдать, можно ощутить. А когда начинаешь их описывать, то невольно переходишь на язык верующих. Благодать, покровительство, озарение, промысел божий – слишком громкие, высокопарные слова. Но бывают случаи, когда без них невозможно обойтись. Возьмем, к примеру, Кэти. Она вернулась из Чикаго совершенно без сил. Она не только не могла помочь Генри, но и себе самой была в тягость. Другая на ее месте стала бы молиться, чтобы Господь послал ей силы, и, возможно, ее молитвы не остались бы без ответа: бывает и такое. Звучит абсурдно, однако порой случается. Да только не с такими, как Кэти. Она не умела молиться. Высшей силой была для нее сама природа; божественное в ее понимании не относилось ни к духовному, ни к собственно человеческому. Оно жило в красоте пейзажей за окном, в солнечных лучах, в животных и растениях, в молочном запахе младенцев, в тепле и нежности детских объятий; конечно же, оно жило в поцелуях, в ночных откровениях любви и в более спокойном, но не менее благословенном ощущении собственного здоровья. Она была кем-то вроде Антея в женском обличье – непобедима, пока ее ноги касаются земли, божественна, пока сохраняет связь с великой Богиней-матерью. Три недели у постели умирающей разорвали эту связь. Восстановив ее, Кэти вновь обрела силы, и произошло это ночью двадцать третьего апреля. Час любви, пять-шесть часов в еще более ином мире сна – и пустота заполнена, призрак обрел плоть и кровь. Она снова жила – вернее, не она сама, а неизвестная величина, что скрывалась в ней…
– Неизвестная величина, – помолчав, повторил он. – На одном конце спектра чистый дух, сияние пустоты, на другом – природа, здоровье, организм, безупречно выполняющий свою работу, если ему не мешать. А между этими двумя крайностями – то, что святой Павел называл «Христом» – божество, превратившееся в человека. Духовная благодать, животная благодать, человеческая благодать – три ипостаси одной заветной тайны, лежащей в основе всего. В идеале каждый из нас должен познать все три. В жизни большинство людей отгораживаются от всех форм благодати, а если и открывают дверь, то впускают лишь одну из них. Этого, конечно, мало. И все-таки треть хлеба лучше, чем совсем ничего. Эту истину наглядно продемонстрировало утро двадцать четвертого апреля. Лишенная животной благодати, Кэти превратилась