— Ну не везунчик ли ты? — спросила она, нежно постукивая пальцем по его носу с мягкой улыбкой. — Твоя мама — храбрая леди, ищет дома для всех этих бедных крох. Как у него дела с рукой?
Я выпутывалась из пальто, и готова была поклясться, что от моего тела повалил пар, как только я избавилась от этой тяжести.
— Все хорошо. Через несколько недель ему установят первый бионический протез, чтобы мозг научился использовать нервы на нейропластине. Уверена, будут трудности, но чем раньше это сделать, тем выше шансы на полное восстановление моторики и чувствительности.
— Мой муж, Ларри, работает с молодыми ветусианцами в инженерном стратуме в одиннадцатом секторе. — Она наклонилась ко мне, переходя на шепот. — Мне не положено говорить, но его могут повысить до управляющего объектом. У этих ветусианцев хорошие инженеры, я вам скажу, но никто не сравнится с моим Ларри. Он проектировал турбины на плотине Бивер еще тридцать лет назад, и они до сих пор не придумали системы эффективнее. Вот какой он умница.
— Ваш муж — ваш суженый?
Она указала на потолок и покачала головой.
— Господь милосердный, этот мужчина — мой суженый. Знаете, я не поверила, когда мне сказали. Я так и заявила: «Этот упрямый осел — моя пара? Вы уверены?» Клянусь, так и сказала. Мы женаты больше сорока трех лет. Видимо, правда. — Она погладила Габи по щеке. — Нет никого лучше моего Ларри.
Она постучала костяшкой по голове.
— Опухоль мозга. Во мне не осталось сил бороться, когда они нашли меня прикованной к больничной койке. В те дни я уже даже мужа не узнавала. Просто незнакомец, который держит меня за руку. Но они заменили мои клетки одну за другой, и сегодня проверят, плотно ли привинчена моя голова.
— Я очень за вас рада. — И я не лгала.
— Не все так плохо в их приходе, — сказала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Они исцелили столько же боли, сколько причинили. Я потеряла сына в Афганистане. В тот день, когда рухнули башни10, он записался добровольцем и уехал в учебку. Никто и никогда не возместит мне то утро, когда он вернулся в накрытом флагом гробу.
На какое-то время воцарилась тишина.
Я думала не только о ее потере, но и о своем отце. Сердце опускалось все ниже с каждым вдохом. Но оно еще не достигло дна. Это случилось, когда женщина продолжила.
— Вы, должно быть, сильная женщина, — сказала она, возвращая мне успокоившегося Габриэля. — Не у каждого хватит доброты в сердце, чтобы растить ребенка чужого вида, зная, что через четыре года его придется отдать. А учитывая того, что на подходе… — Она шумно выдохнула. — Если эта кроха — мальчик, да помилует Бог вашу бедную душу и даст вам сил.
Я тяжело сглотнула, буквально выталкивая вопрос сквозь онемевшие губы:
— Что вы имеете в виду под «отдать через четыре года»?
Ее глаза округлились — красные прожилки на белках резко выделялись на фоне темной, морщинистой кожи.
— Ох, деточка, я сболтнула лишнего. Ларри велел мне не болтать об этом, но мы-то знаем, что это неправильно.
— Я… Ч-что вы имеете в виду?
Она нервно оглядела комнату, ее взгляд метался от одного ребенка к другому, от матери к матери. Она коснулась моей щеки, и ее дыхание обожгло мое ухо, когда она прошептала:
— Они забирают мальчиков в тот стратум, к которому их припишут, как только им исполняется четыре. Ветусианец, человек, гибрид — для них нет разницы. — Ее голос стал тяжелым от удушающей честности. — Я думала, вы знаете. Ж-женщина вашего положения. Так близко к верхушке.
Я прижала Габриэля к груди, мои пальцы казались ледяными на фоне его теплого тела. И пока оцепенение разливалось по мне, пожирая целиком, я напоминала себе, что нельзя впиваться ногтями в его плоть, как бы сильно мне ни хотелось за что-то уцепиться. Чтобы не упасть.
Мои губы разомкнулись.
Слов не было.
Потом она сказала что-то еще. Шепотом.
Но все, что я слышала — это гул крови в ушах и резонирующий в черепе стук сердца. Какой бы набитой ни была эта комната, на мгновение я осталась совершенно одна. Даже Габи в моих руках вдруг стал невесомым, словно его уже забрали.
Все будет хорошо.
Уверена, все не так.
Я повторяла это себе снова и снова. А потом пришло воспоминание о той сумасшедшей женщине в НУФАКе.
«Я потеряла сына».
В тот день это не имело смысла, потому что вторая половина фразы отсутствовала. Застряла у нее в горле, сдержанная агонией и горем.
Я потеряла сына…
…потому что они его забрали.
— Иден.
Голос был достаточно резким, чтобы полоснуть по моему и без того кровоточащему сердцу. Если бы я посмотрела на пол, нашла бы я там лужу крови?
— Иден, — повторил голос. — Врач готов вас принять.
Я уставилась на целителя, его лицо выражало примерно ту же степень раздражения от долгого ожидания, что и у каждой матери в этом зале. Видимо, некоторые вещи никогда не меняются. Я позволила этой мысли на мгновение осесть в голове.
Сжатие моей руки — последнее, что я осознала, прежде чем встать со стула. Ребенок в одной руке, пальто в другой — я могла бы с тем же успехом парить над полом. Я ни разу не почувствовала металла под ногами.
— Ваши показатели в норме. Анализы крови хорошие. Образец мочи идеален. — Он указал на дверь кабинета. — Он сейчас подойдет.
Я вошла внутрь и села в очередное кресло в состоянии шока, действовала на автомате. Как они могли так поступить с женщинами? С детьми?
Как Торин мог так поступить со мной?
Ветусианец он или нет, я любила Габи, и мысль о том, чтобы отдать этого ребенка, сжимала мое сердце тисками. Мысль о том, чтобы отдать своего нерожденного малыша меньше чем через четыре года, превращала его в труху. Все эти разговоры о семье, о том, чтобы растить детей вместе и…
Я бы расплакалась, если бы не этот жизнерадостный голос, пробившийся сквозь фильтр моего нервного срыва.
— Иден да тайг Л’нагал, не верится, что я наконец-то с вами познакомился. Я доктор Уильямс, и сегодня мы взглянем на этого гибридного малыша!
Я смотрела на мужчину средних лет дольше, чем позволяли приличия или здравый смысл, но в конце концов выдавила:
— Хорошо.
— А, вот и он, — сказал доктор Уильямс, кивнув на