— Ничего страшного, — пожимает плечами он. — Мой телефон всё равно разряжен.
Я склоняюсь над ним.
— Это неправильно. Ты должен играть.
— Я сделал свой выбор, — заявляет Майлз, глядя мне в глаза.
Он выбрал меня, и мне хочется кричать. Я ни за что не позволю ему жертвовать своей мечтой ради меня. Так не должно быть.
В этот момент в моём сознании окончательно укрепляется истина: он никогда не сделает того, что может причинить мне боль. Тот Майлз, которого я знаю в будущем, — не тот парень, который сейчас передо мной. Этот Майлз, готовый отказаться от своей мечты играть в бейсбол ради меня, не причинит вреда Мэллори. Я это чувствую каждой клеточкой своего тела.
— В котором часу игра? — интересуюсь я.
Он приподнимает бровь:
— А что?
— Скажи мне.
— В шестнадцать тридцать.
Примерно в то же время Майлз столкнул Мэллори с моста. Он не может быть в двух местах одновременно. Его участие в матче по бейсболу — такое же хорошее алиби, как и его нахождение здесь, со мной.
— Пойдём, — протягиваю я ему руку. — Мы ещё можем успеть.
Глава 25
Майлз
Пока мы едем обратно, в горле стоит нервный ком. Мне страшно, потому что в глубине души я чувствую, что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Рука Эммы в моей руке, и мы направляемся на тот самый бейсбольный матч, на котором я так отчаянно хочу сыграть. Так и должно быть? Неужели я действительно могу получить всё, чего хочу?
Солнце светит ярко, Эмма опускает окно, позволяя ветру развевать её волосы. Она закрывает глаза, и в её облике читается такая лёгкость, какой я не видел уже целую вечность.
Эмма молчит не потому, что вынуждена хранить молчание, а потому, что ей спокойно, и это заставляет меня поверить в то, что мы правильно решили вернуться. Если бы она хоть немного волновалась, я бы развернул машину в другую сторону. Я бы поехал на другой конец страны, если бы пришлось, потому что не хочу свести на нет весь прогресс, которого мы добились. Не хочу отпускать её руку и отказываюсь снова становиться с ней чужими.
После сегодняшнего дня это буквально убило бы меня, ведь я знаю, что между нами по-прежнему есть что-то особенное. Даже спустя годы мы так легко нашли общий ритм, будто никогда и не расставались.
Держа руль, я украдкой поглядываю на Эмму.
Раньше я запрещал себе смотреть на неё, но теперь всё иначе. Я разрешаю себе снова замечать её тёмные ресницы — такие длинные, что кажутся бесконечными, почти касаясь верхней части щёк. Её губы изгибаются в мягкой улыбке, и мои внутренности скручиваются в миллион узелков.
Эмма Адлер не просто хороша собой — она прекрасна. Но дело не только во внешности. Дело в её внутреннем мире. Она светится, когда счастлива.
— О чём ты думаешь? — спрашиваю я.
— Кто сказал, что я думаю? — улыбается Эмма.
— Ты права. Не стоило предполагать, что ты умеешь думать.
У неё отвисает челюсть:
— Майлз! — Она отпускает мою руку и шлёпает меня по ноге. — Замолчи.
— Эй, насилие — не выход, — поддразниваю я. Сам не знаю, что творю, но снова хочу увидеть её смеющейся, хотя и понимаю, что ступаю на опасную территорию. Знаю, что не должен, но чувствую, как моё сердце раскрывается для неё, как цветок навстречу солнцу.
— Тогда напомни мне в следующий раз взять с собой скотч для твоего рта, — парирует Эмма.
— Так уже есть следующий раз? — улыбаюсь я.
— Я имела в виду… Я просто шутила… Но на самом деле я не знаю…
— А теперь ты слишком много думаешь, — упрекаю я её. Но правда в том, что я сам слишком много думаю о нашей ситуации. Что будет, если Эмма исчезнет? Ей здесь не место, и, если честно, я хочу забыть об этом. — Давай сосредоточимся на сегодняшнем дне.
Моя рука лежит на центральной консоли, я раскрываю ладонь, жестом предлагая ей снова взять меня за руку.
— Хорошая идея, — соглашается она и кладёт свою руку в мою, будто ей там и место. — Разберёмся со всем этим бардаком позже.
— Да, — отвечаю я, хотя мне, конечно, хочется разобраться прямо сейчас. Мне не нравится эта неопределённость, но я понимаю, что у меня нет выбора.
Снова наступает тишина, и я ловлю себя на желании узнать всё, что у неё на уме. Вспоминаю, как в детстве мы лежали на траве: я слушал, а Эмма говорила. Я чувствовал себя важным, потому что был достаточно особенным, чтобы знать её самые сокровенные мысли.
Мне снова хочется почувствовать себя особенным.
— Ты так и не ответила на мой вопрос, — напоминаю я.
— Конечно, ответила.
— Нет, ты увильнула вместо того, чтобы ответить.
— Кхм, — она прочищает горло. — С каких это пор ты стал детективом?
Я прищуриваюсь, бросая на неё взгляд:
— Ты снова уходишь от ответа.
Эмма издаёт звук — нечто среднее между фырканьем и вздохом, — будто пытается понять, раздражена она или нет:
— Ты подумаешь, что это глупо.
— Не подумаю.
— Не смейся, — просит она.
— Обещаю.
Эмма подтягивает ноги, садится, скрестив их на сиденье, и снова прочищает горло, прежде чем ответить:
— Я думала о том, насколько будет больно, если в мою руку врежется птица.
— Что?! — удивляюсь я и взрываюсь хохотом. Я тут ожидаю чего-то грандиозного, а она всё это время представляет себе сцену из фильма ужасов!
— Ты же обещал не смеяться, — упрекает она меня, но сама тоже хохочет.
Я наклоняю голову набок:
— Ладно, но ты слышала себя? И, — я притягиваю её поближе, — убери руку в машину, пока не выяснила это на практике.
— Вероятность того, что это действительно случится, наверное, ноль целых, ноль, ноль, ноль, один процент.
Эмма отстраняется от меня, бросая мне вызов взглядом, и снова высовывает руку наружу.
— И ты правда готова рискнуть?
На её лице появляется та самая лукавая улыбочка, по которой я скучал:
— Думаю, я рискну.
— Ну, не прибегай потом ко мне плакаться, когда окажешься тем самым нулём целых, ноль, ноль, одним процентом.
— Ты забыл ноль, — замечает она.
— Ой, замолчи!
— А я думала, ты хочешь, чтобы я говорила, — игриво приподнимает брови Эмма. — Уже устал от меня?
— Нет, я просто пытаюсь тебя уберечь.
Она закатывает глаза:
— Ой, да ладно. Мысль о том, что в мою руку может врезаться птица, даже не приходила тебе в голову, пока я её не озвучила.
— Верно.