— Твои оценки падают? — спрашиваю я.
— В этом-то и проблема, — скривившись, качает головой она. — Я так устала за этот год, что начала списывать чужие домашние задания.
— О чём ты говоришь? — удивляюсь я. Этого невозможно. Моя «безупречная Мэллори» никогда бы так не поступила.
Она закрывает лицо руками.
— После ухода мамы папа рефинансировал ипотеку, чтобы отправить нас в Кардейл. Он едва справляется с платежами, и я не хотела его разочаровывать. Попробовав списать домашку, я уже не могла остановиться и ненавижу себя за это.
То, что делала Мэллори, неправильно, но я не могу злиться на неё. Особенно сейчас, когда она буквально разваливается на части. Говоря начистоту, это даже заставляет меня чувствовать себя менее одинокой, потому что мы не так сильно отличаемся друг от друга, как я думала. Мы просто люди. Мы обе совершаем ошибки.
— Всё будет хорошо, — обещаю я, обнимая её и крепко прижимая к себе.
— С чего ты так уверена?
— Потому что я помогу тебе.
Мэллори обнимает меня в ответ.
Мы так много времени уделяли нашим различиям, что, кажется, упустили из виду, как сильно мы нужны друг другу. Мы обе просто пытаемся найти своё место в мире без нашей мамы.
Глава 37
Майлз
Я никогда не видел столько печали в глазах Эммы. Она всегда так хорошо умела скрывать свою боль, маскируя её шутками или отвлекая внимание, что я и не подозревал, насколько глубоко она страдает. То, как Эмма говорит о себе, разбивает мне сердце.
У меня всё внутри переворачивается.
Я был так уверен, что знаю её, но, кажется, ошибался. После того, как она причинила мне боль, я убедил себя, что ей на меня наплевать. Я позволил ей оттолкнуть меня. Позволил себе возненавидеть её.
Кажется, всё это время я упускал из виду, насколько Эмма была сломлена.
Жаль, что она не говорит со мной так, как говорит с Мэллори. Я хочу знать, что пошло не так между нами, не только в ночь смерти Дюка, но и после.
Мы возвращаемся домой. Мэллори почти сразу засыпает, сидя на переднем пассажирском сиденье. Эмма сидит сзади, поджав ноги, и смотрит в окно.
Странно видеть её вот так, вблизи, потому что я отвык от этого. Всю нашу жизнь она была той, кто заполнял тишину, но сейчас слышен только шум шин по асфальту. Это неправильно.
Ей всё ещё больно? Не будет ли бестактно с моей стороны задать ей все те вопросы, которые жгут меня изнутри?
Я понимаю, что ещё не время, и молчу.
Через некоторое время я останавливаюсь на заправке, чтобы заправить машину. Зайдя внутрь, не могу удержаться и подхожу к холодильнику, чтобы взять шоколадное мороженое. Вернувшись в машину, я кладу его на колени Эммы, как будто поднимая белый флаг.
— Зачем это? — удивлённо спрашивает она.
Я пожимаю плечами, не желая придавать этому слишком большого значения.
— Это твоё любимое.
Эмма касается обёртки обеими руками и смотрит на меня какое-то мгновение, прежде чем снова отвести взгляд. Она смотрит на мороженое, но не открывает его.
— Почему ты так добр ко мне?
— Мне не нравится видеть тебя расстроенной.
— Ох.
Моё сердце бьётся со скоростью сто миль в час, пока я жду, что Эмма добавит что-нибудь ещё. Она молчит.
Я меняю положение и завожу машину. Бросаю взгляд на Эмму в зеркало заднего вида.
— Ешь, пока не растаяло.
Когда я возвращаюсь домой, уже темнеет, и мама сидит возле двери.
— Где ты был?
— Я знаю, что уже поздно, прости. Просто катался.
— Ты пропустил ужин.
— Мне очень жаль. Я заглажу свою вину. Обещаю.
Она кивает, поджав губы.
— Твой, э-э… — Её челюсть слегка сдвигается в сторону, когда она процеживает сквозь зубы: — Твой тренер звонил мне сегодня. Он хотел узнать, почему тебя не было на тренировке.
Я опускаю глаза.
— Что происходит, Майлз? С каких пор ты мне лжёшь?
В её голосе слышится обида, и мне это не нравится. Я знал, что скрывать от неё что-то неправильно, но слышать боль в каждом её слове — это как удар под дых.
— Прости.
— Перестань повторять это и расскажи, почему ты так себя ведёшь. Ты со мной больше не разговариваешь. Я что-то сделала не так? Тебя постоянно нет дома, а когда ты всё-таки появляешься, то всё время прячешься в своей комнате.
— Мне тяжело, — шепчу я.
— Что тяжело?
Мне тяжело дышать, хочется убежать и снова спрятаться, но какой в этом толк? Это только расстроит маму, а мне станет ещё хуже, чем сейчас.
— Всё изменилось, когда ты вышла замуж, — выпаливаю я.
— Тебе не нравится Адам? — ахает она.
— Он не мой папа, — выдавливаю я и закусываю щёку, не желая плакать перед ней. — Теперь всё по-другому. Ты убрала все наши семейные фотографии, и в доме пахнет по-другому. Мы едим другую еду и смотрим другие передачи.
Прикусывание щеки не останавливает слёзы. Я замечаю, как выражение её лица меняется с раздражения и разочарования на беспокойство и грусть.
— Я чувствую себя потерянным в собственном доме. Бейсбол — единственное, что у меня осталось от папы, а ты хочешь отобрать и это!
— Почему ты мне ничего не говорил?
Мои пальцы немеют.
— Потому что ты теперь счастлива, — признаюсь я.
— Я хочу, чтобы мы все были счастливы, — бормочет мама, и выражение её лица совсем не похоже на счастье.
— Как я могу быть счастлив, когда слышу, как вы смеётесь и разговариваете в коридоре, — мой голос прерывается, дрожит на полуслове, — а мне приходится напоминать себе, что это ты и Адам, а не ты и папа?
Знаю, это не должно меня задевать — папы нет уже так давно, — но осознание того, что Адам занимает его место, снова раздирает мою рану до крови. Никто не предупреждал меня, каково это — видеть, как другой мужчина целует маму и держит её за руку, как раньше это делал папа.
И никто не говорил мне, как сильно виноватым я буду чувствовать себя за то, что ненавижу это. За то, что желаю, чтобы Адам исчез, хотя это значит, что мама будет одинока.
Мне стыдно за свои чувства, потому что я не жду от неё чего-то особенного. Папы больше нет, а Адам никуда не денется. Такова теперь наша жизнь. Я знаю, что должен принять это.
Мама встаёт и подходит ближе.
Я боюсь