Я иду освежить лицо холодной водой. Туалет просто микроскопический для художественной галереи, аренда которой стоит несколько тысяч евро в месяц. Интересно, в районе Брера все туалеты напоминают крошечные кабинки в поезде? Спасибо, что в этом хотя бы чисто.
На меня из зеркала смотрит мое отражение. Такое ощущение, что я стою на краю пропасти, потому что, даже если это не моя выставка, я все равно в каком-то смысле ее главная героиня.
После многолетних поисков отец решил пойти ва-банк и поставить все на меня, сделав дочь моделью для своих фотографий. Когда-то давно он был очень известным фотографом. Его прославили «Портреты облаков» – цикл фотографий неба, которое он снимал по всему миру в разное время дня и ночи при любых погодных условиях. Получился этакий отдельный мир из голубого цвета и взбитых сливок. А потом все изменилось. Как облака в небе. И люди забыли о Микеле Вольтерре, гении фотографии. Но я всегда верила в него – даже тогда, когда никто уже не помнил, кто он такой. Может, поэтому в тот декабрьский день его и осенило, пока он наблюдал, как я играю на скрипке, сидя на полу в его кабинете. После долгих лет депрессии отец снова начал фотографировать. А потом еще больше года работал над новым проектом.
И вот в конце апреля Микеле Вольтерра открывает первую после многолетнего молчания выставку.
* * *
Галерея заполняется людьми.
Мой отец произносит речь.
Я понимаю, что он нервничает, потому что он то и дело трогает запястье. Это у него тик такой.
Я стою рядом с ним и улыбаюсь гостям, жующим закуски, предложенные галеристкой.
Старые клиенты отца, искусствоведы, любопытствующие и даже несколько фотоблогеров. Они ходят по галерее, останавливаясь у некоторых снимков. Странно наблюдать, как люди внимательно изучают и анализируют снимки, на которых нет никого, кроме меня. Это чувствуется так, будто я голая.
– Какое же это все… дежавю.
Голос раздается справа от меня, как только я отхожу от отца. Я прислоняюсь спиной к стене рядом с выходом и стараюсь не оборачиваться, потому что если я это сделаю, то испепелю идиота, который смеет судить великолепную работу моего отца.
Я смотрю на время. Уже вечер, но еще не поздно. На узких улочках вокруг Бреры полно людей. Одни просто прогуливаются, другие потягивают коктейли за столиками под открытым небом, третьи слушают гадалок, раскладывающих карты прямо на тротуарах.
– Согласен. Девушка красивая, ничего не скажешь, но… – продолжает другой идиот.
– Снимки напрочь лишены характера, – подхватывает хриплый женский голос.
Я уже ненавижу эту женщину.
Я незаметно поворачиваю голову и понимаю, что это всего лишь люди, которых отец специально нанял на вечер. Они никто. Их суждение ничего не значит. Я пытаюсь остановить дрожь в руках.
– Вольтерра был моим кумиром, клянусь. В девяностые я была готова работать на него даже даром, – говорит женщина.
– В надежде подцепить его… – вставляет ее собеседник и весело смеется.
– Надеюсь, критики не уничтожат его, – со вздохом добавляет шутник. – Выставка, конечно, так себе, но сам он такой… милый!
Я больше ничего не слышу. Ни о чем не думаю. Я не хочу бояться, что выставка отца провалилась из-за меня.
Движение в галерее продолжается до полуночи. Люди приходят и уходят. Вялые комплименты, расплывчатые фразы, положенные в таких случаях условности, много фотографий и рукопожатий.
Отец выглядит счастливым, я чувствую себя протухшей.
* * *
После открытия выставка длится еще неделю, но не вызывает никакого энтузиазма.
О ней почти ничего не пишут. Журналисты даже не удосуживаются кричать о провале. Глухое молчание. Моего отца по-прежнему не существует.
У них с матерью и раньше отношения были не очень, но после такого удара отец совсем скисает, и мать нападает на него с новой силой. Они ссорятся каждую ночь. Из-за меня, разумеется. Моя Мать считает, что папе не надо было втягивать меня в свои дела.
– Я вообще не понимаю, как тебе пришло в голову фотографировать дочь. Ты не понимаешь, что ты этим только усиливаешь ее неуверенность в себе?
– Но Аврора, когда играет, бывает похожа на ангела.
– Она и есть ангел, только в твоих снимках нет души. Из-за тебя она будет чувствовать себя… не такой, как все. Это-то ты понимаешь? Ей всего шестнадцать лет…
– Мне казалось, ты не имела ничего против.
– Только потому, что всю свою жизнь повторяю одну и ту же ошибку, доверяя тебе!
Они так кричат каждый вечер.
До тех пор, пока в начале мая отец не перестает кричать.
Закрывает за собой дверь и уходит.
Я думала, он вышел прогуляться. Он часто так делал после ссоры.
На следующее утро я иду к нему в кабинет, а там пусто.
Только светлые прямоугольники на полу и на стене в тех местах, где раньше была мебель и фотографии.
Мои фотографии.
На полу валяется бумага и что-то похожее на обломки рамы; стекло блестит в лучах солнца, проникающих в окно.
Я неудачница.
Это из-за меня провалилась выставка отца. Из-за меня он поругался с мамой. Из-за меня ушел из дома. Из-за меня и из-за того, что я не такая, как все. Я сажусь на пол и начинаю плакать. Но мне не хватает слез.
Я отталкиваю ногой разбитую раму, потом передумываю, беру в руки и сжимаю пальцами стекло, думая, что это я во всем виновата. Стекло царапает кончики пальцев, и от злости я сжимаю его еще сильнее. У меня горит ладонь, сквозь пальцы проступает кровь.
Я думаю только о том, что это я во всем виновата.
Эдоардо Маркони
10
Я опаздываю на нашу первую встречу на пять минут.
Прихожу в 15:05.
Не случайно, конечно.
Если бы я пришел заранее, было бы понятно, что я придаю ей слишком большое значение.
Если бы опоздал больше чем на пять минут, она могла меня не дождаться.
Но сейчас уже 15:10, а Авроры все еще нет.
Не думаю, что она пришла вовремя и, прождав четыре минуты, ушла.
Я проверяю телефон. Никаких новых сообщений. Наша переписка в мессенджере сводится к двум фразам трехдневной давности. Сообщение от нее: «В воскресенье в планетарии, в 3». И мой ответ: «Ок».
Надо бы спросить, какого черта она опаздывает, но я не хочу доставлять ей такое удовольствие. Я сажусь на ступеньки перед входом в планетарий и жду.
Круглый купол здания и