Я не чувствую ни боли, ни жары, ни холода. В детстве я ненавидел куртки и пальто. Зачем они мне, если мне никогда не бывает холодно? Неудивительно, что я все время простужался. Но я был совсем не против немного поболеть. Мне нравилось повышенное внимание ко мне в больнице: медсестры, врачи, дополнительные сладости, телевизор в полном распоряжении и плейстейшн в любое время суток. Правда, мне делали уколы. Но если ты не чувствуешь боли, то и уколы тебе не страшны. Я называл это «белыми каникулами» из-за цвета стен в больничных палатах. Проблемы начались тогда, когда Винчи решил мне подражать. И попал в больницу с бронхопневмонией. А Винчи, в отличие от меня, боль чувствовал. Да еще как.
Вот тогда я и понял, что должен притворяться нормальным человеком. Для Винчи, который не был несокрушимым, как я.
В любом случае я больше не чувствую боли в лодыжке. Может, даже сделаю себе еще одну татуировку.
В этом году Винчи устроил вечеринку в «Леккомилано», безумном психоделическом баре, полностью в его стиле. Он каждый раз организует мне день рождения в разных местах, но сценарий всегда один и тот же. Однажды мы собрались у него дома. Потом как-то в подвале школы. У нас там был суперский дневной рейв, из-за которого нас вполне могли отстранить от занятий. А в прошлом году мы отмечали мое семнадцатилетие в пабе «Ламбрате» и пытались все хором убедить бармена, что нам давно за восемнадцать.
Аврора на моем дне рождения впервые. Она никогда не была ни на одной из поздравительных вечеринок, хотя на них, кажется, бывал весь мир. Не знаю почему. То ли Винчи никогда не приглашал ее, то ли она всегда отказывалась. Я хочу спросить у нее, но… почему-то молчу. С тех пор как мы покинули тату-студию, она не проронила ни слова, и я уже начинаю думать, что зря пригласил ее.
Кажется, Аврора не особо-то и хочет идти. Она напряжена, смотрит себе под ноги. А потом вдруг останавливается и кричит, сорвав перчатку и вытянув руку перед собой:
– Снег! Снег! Это снег! Первый снег!
Она кричит так громко, что люди на тротуарах оборачиваются и смотрят на нее. Я, как истинный миланец, терпеть не могу снег. Он превращает улицы в непроходимую трясину, на дорогах образуются заторы, поезда не ходят, метро переполняется людьми, кругом пробки.
Я не понимаю энтузиазма Авроры. До тех пор, пока она не поворачивается ко мне и не берет меня за руку.
– Почувствуй его, – говорит Аврора. – Почувствуй снег.
И я, конечно, чувствую его. Он падает на лицо, проникает за воротник куртки и тает с холодным вздохом на коже. Как ледяной поцелуй.
Аврора продолжает кричать и тащит меня по улице, пока мы не доходим до бара, в котором нас ждет Винчи. Я хочу попросить ее перестать верещать, но она наклоняется, обеими руками собирает как можно больше хлопьев и размазывает их по мне.
По куртке, по рукам, по лицу, по губам.
– С днем рождения! – смеется Аврора.
Я чувствую, как ее влажная, холодная кожа на мгновение касается моей щеки.
Мы стоим очень близко друг к другу, между нашими лицами – один вдох. И это пространство сжимается. Точнее, Аврора сжимает его.
– С днем рождения, Эдо! – хором кричит тысяча голосов.
Аврора делает шаг назад. И все ощущения исчезают следом, оставляя меня в полной пустоте.
Снег снова становится чем-то белым и совершенно ненужным.
Кто-то из моей футбольной команды освистывает несостоявшийся поцелуй, а самые веселые гости высыпают на улицу и затаскивают меня внутрь, где все блестит от ослепительных светодиодных ламп и разноцветных дисков, свисающих с потолка.
Винчи позвал всех. Друзей, одноклассников, Гидони, даже лузера Ферретти. И конечно, Сузанну.
– С днем рождения тебя, с днем рождения тебя…
Меня ждет торт, полыхающий воткнутыми в него 18 свечами. Я дую. Винчи виснет на моих плечах. Гидони отбивает рэп, делая неприличные жесты и барабаня пальцами по спине Ферретти.
Я никогда не понимал, почему люди так радуются дням рождения. И ведут себя так, будто именинник совершил геройский поступок. Будто очередной прожитой год – это какое-то очень радостное событие. Хотя в моем случае так оно и есть. Когда врачи сказали родителям о моей болезни, они помимо всего прочего объявили, что в большинстве случаев от нее умирают в очень юном возрасте. В основном из-за того, что, не чувствуя боли, люди вроде меня не знают, как уберечься от опасностей, что может привести к самым жутким травмам и даже к смерти.
Боль, объясняли мне врачи, вовсе не бесполезная штука. Она нужна для того, чтобы понять, от чего следует держаться подальше. Но я, разумеется, достаточно умен, чтобы понять это самостоятельно. Я не нуждаюсь в том, чтобы мое тело включало биологическую сигнальную систему в виде боли.
А может, дело не в уме, а в той почти военной муштре, которой меня с детства подвергали родители. Я быстро понял, что нехорошо засовывать руки в кастрюли с кипящей водой и что с балкона второго этажа тоже лучше не прыгать. Кроме того, я почти сразу сообразил, что неразумно придавливать себе пальцы дверью, чтобы посмотреть, как сильно они могут распухнуть. И вообще лучше не делать всего того, что влечет за собой бесконечные нотации.
Так что да, в моем случае, наверное, нормально отпраздновать тот факт, что я оказался не настолько глуп, чтобы не дожить до восемнадцати лет.
Мисс Кета и Габри Понте взрывают колонки клуба «Зеркальным домом». Я оглядываюсь в поисках Авроры, но мне мешает Винчи с его объятиями обезумевшего ленивца.
– Эдо везет нас всех в Амстердам! – кричит Гидони.
Сдается мне, что он уже не совсем трезв.
Какой-то незнакомый долговязый парень смотрит на Гидони с легким отвращением и старается держаться на расстоянии. Кажется, он совсем не рад, что оказался в самом центре этого бедлама, но и уходить не собирается. Похоже, его пригласили… Винчи тоже замечает брезгливость на лице гостя и внезапно ослабляет хватку ленивца, как вор, пойманный с поличным.
И тут до меня доходит.
– Это он? – спрашиваю я у Винчи, уже протягивая парню ладонь для рукопожатия.
Винчи кивает головой. Я слышал об этом парне, они уже общались какое-то время. Помню, Винчи даже думал нас познакомить, поэтому пригласил его