Я непроизвольно подношу руку ко лбу. Я не чувствую боли, но нащупываю приличную шишку.
– Просто на дверь напоролся.
– А, ну тогда ладно. Хотя еще одну пощечину ты, конечно, заслужил. Запереться в туалете сразу с двумя – это сильно! Это просто вывело из строя мой трешометр!
Я пытаюсь успокоить Винчи, потому что сейчас меня тошнит даже от него и его идиотских шуток, но этот словесный поток (скорее всего, приправленный алкоголем) не остановить.
– Полнейший треш! Слушай, ты, наверное, мог бы принять участие в «Экс на пляже», а? Бывших-то у тебя ого-го сколько! Сколько, кстати?.. Только знаешь, что, – тараторит без устали Винчи, – в следующий раз, когда будешь менять одну подружку на другую, может, все-таки сделаешь небольшой перерывчик…
– Хватит, Винченцо, – говорю я. – Ты не так уж и хорошо меня знаешь, чтобы позволять себе иронизировать над моей жизнью.
Я никогда не называю его полным именем. Возможно, именно поэтому Винчи тут же умолкает.
Пока Винченцо Ариосто, застыв посреди паба, впервые в жизни хранит молчание, я выхожу и бегу к такси по снегу, который давно превратился в воду и грязь.
20
Я дома, сижу перед компом.
Сегодня в тотальной тишине и всеобщем безразличии начались рождественские каникулы. Мы с Авророй не разговариваем с моего дня рождения. В школе мы просто игнорировали друг друга. По телефону тоже не общались. Я даже с Винчи стал реже видеться: мне надоела его легкость.
Не знаю, что меня задело в Авроре больше всего. То, что она использовала меня. Или то, что оказалась не такой, как я себе представлял. Вот только что я себе представлял?
Ведь я совсем не знал Аврору.
Я как Сузанна.
В последние дни я много думал о ней. Не потому, что скучал, а потому, что понял, что она чувствовала, когда мы расстались. Конечно, глупо думать, что ты влюблена, встречаясь с человеком всего две недели.
Но, наверное, иногда трудно контролировать свои чувства.
Я вот тоже повел себя как дурак.
Я открываю мессенджер и пишу сообщение Авроре.
Одна галочка. Похоже, она меня заблокировала.
Мне так хочется добраться до нее и прокричать ей мое сообщение в ухо, но с тех пор, как родители узнали о татуировке, я сижу практически под домашним арестом. После дня рождения у меня внезапно поднялась температура, отец решил, что я умираю, и позвонил в службу спасения. В больнице меня вывернули наизнанку, проводя один тест за другим. С пациентом, страдающим врожденной нечувствительностью к боли, всегда лучше перебдеть, чем недобдеть. Но потом медсестра заметила свежую татуировку, и меня отправили домой, дав тахипирина и пинка под зад. Высокая температура – обычная реакция на инородное вещество в организме. Любое инородное вещество, включая чернила для тату.
С того дня меня выпускают из дома только в школу (строго в сопровождении отца) или к доктору Верцилле. Большое спасибо за подарок, Аврора.
Я кладу компьютер на живот и ложусь на кровать. Мне только что пришло письмо, но я не собираюсь его открывать. Меня все достало. И потом, она получила такое же письмо, так что нет никакого смысла встречаться, чтобы поделиться новостями. Пошла на фиг, Аврора.
И тут я ни с того ни с сего решаю скачать тот дурацкий мультик. «Тайна Коко». Не знаю, что на меня нашло. Я начинаю его смотреть. Смотрю весь фильм от начала до конца, но на этот раз все по-другому.
Почему я ничего не чувствую, глядя, как Мигель поет со своей бабушкой?
Вообще-то я никогда ничего не чувствовал, но потом появилась Аврора, и во мне что-то сломалось. Я стал каким-то не таким, ненормальным, что ли, ненастоящим. Может, я и вправду позер, как и сказала Аврора.
Я хотел бы вернуться назад и никогда ничего не чувствовать.
Хотел бы вернуться назад и почувствовать все снова.
Я вскакиваю, ноутбук падает на пол и, наверное, разбивается вдребезги. Плевать. Я бегу в ванную и запираюсь на ключ. Я не знаю, где родители. Мне все равно. Я открываю зеркальную дверцу шкафа над раковиной и думаю о Винчи. Он ведь мой друг и мог бы помочь. Но я послал его к черту. Может, никакие мы ни друзья? Может, это просто привычка? Я не знаю. Я достаю из шкафа лезвия для бритвы. Два года назад я добился разрешения бриться самостоятельно без бдительного присмотра отца. Но сейчас я меньше всего думаю о бритье.
Я касаюсь кожи лезвием.
Я думаю об Авроре, о ее руках и запястьях. Я хочу почувствовать это снова.
Лезвие острое, но мне совсем не больно.
А Авроре было больно?
Я ничего не чувствую. Как будто я ненастоящий. Мне не горячо и не холодно. Мне не больно. Мне никак.
По моей руке бежит тонкая линия, но я совсем ничего не чувствую.
Потом что-то падает на пол мертвым грузом.
Аврора Вольтерра
21
Первый день каникул в лицее начался с последнего урока в музыкальной школе. Теперь и здесь тоже каникулы. Спускаясь по лестнице, я достаю из сумки телефон. Ни одного нового сообщения.
Я заблокировала Маркони везде, так что сама не знаю, зачем я продолжаю проверять уведомления.
Уверена, он меня тоже заблокировал.
Наверное, следовало бы сказать ему спасибо: я ведь только благодаря ему смогла оплатить музыкалку до конца года. Но Эдоардо просто самодур, который не заслуживает никакой благодарности. Ну или большой ребенок, привыкший получать все что захочет и вообразивший, что сам все обо всех знает, никого не спрашивая и не слушая. Мне такой не нужен.
Ты мне не нужен, Эдоардо Маркони.
Натянув на нос клетчатый шарф, я выхожу в сад и среди засохших голых растений вижу Сузанну. Она сидит на земле рядом с пустой вазой для цветов и делает вид, что с кем-то переписывается. Я знаю, что она только делает вид. Завидев меня, она встает и идет навстречу.
С вечеринки в честь дня рождения Маркони мы очень странно общаемся. Сначала она перестала даже здороваться, потом… снова начала со мной разговаривать, но как совершенно чужой человек. «Привет, как дела? Пока, до встречи». Между тем на двери школьного туалета появилось слово «сучка» и рядом – мой номер телефона.
Ты сучка, потому что увела парня у лучшей подруги.