Сузанна останавливается в сантиметре от меня. Ее глаза блестят. Она берет меня за руки.
– Я была дрянью, Рори. Я ничего не поняла.
И вдруг все напряжение, весь гнев, скопившийся во мне за последние несколько недель, куда-то улетучиваются. Мне хочется кричать, что она была дрянью и я была дрянью. Но вместо этого я роняю скрипку, обнимаю ее и плачу. Мне очень не хватало Сузанны. Мне без нее страшно одиноко в мире.
Мы заходим в кафе «Радичетонда» в нескольких шагах от школы. Здесь, как всегда, стоит запах сои и других веганских ингредиентов. Мы садимся за длинный стол у запотевшего окна и небольшого книжного шкафа, уставленного руководствами по велоспорту, здоровому питанию и восточной философии. Я беру Golden Milk, Сузанна – какой-то цветочный чай.
Она даже в кафе ни на минуту не выпускает мою руку, как в средней школе, когда мы ходили в парк «Семпионе» смотреть на уток.
– Извини, я оказалась плохой подругой. Я не заметила…
Я не даю ей договорить:
– Я больше этого не делаю. Это все заживающие шрамы. От прежних порезов…
От порезов тех времен, когда отец ушел из дома, когда из-за меня провалилась его выставка, когда я не стала первой скрипкой, когда мать разрушила мою жизнь.
Я ничего этого не говорю, но Сузанна и так все понимает.
– Тебе надо с кем-нибудь поговорить об этом… – мягко предлагает она.
– Мне было плохо. Но все уже прошло. Я прекрасно знаю, что так делать нельзя, и я больше так не делаю, честно… Пожалуйста, поклянись, что никому не скажешь. Прошу тебя.
Я не знаю, почему умоляю ее ничего не рассказывать. Одна часть меня хочет, чтобы Сузанна кричала каждому встречному, что я сумасшедшая, что я самоубийца. Как тогда в туалете. Другая же часть меня хочет просто исчезнуть.
– Зачем ты это делаешь? – спрашивает Сузанна.
– Не знаю. Я… Меня это успокаивает, мне становится хорошо, я не могу это объяснить. Думаешь, я сумасшедшая?
Сузанна улыбается и обнимает меня глазами.
– Я никому не скажу, но… пожалуйста, если тебе снова захочется поранить себя, скажи мне, хорошо? Скажи мне сначала.
– Прости, что я повела себя как сучка, – ни с того ни с сего говорю я.
Сузанна краснеет и начинает кусать ногти.
– Клянусь, это не я написала в туалете, Рори. Я бы никогда этого не сделала. И вообще, я не думаю, что ты сучка. Если тебя это утешит… это я попросила уборщицу стереть надпись. Не думаю, что многие успели прочитать.
Я пожимаю плечами.
– Я знаю, что это была не ты. Я сама это написала.
Сузанна смеется так, что на нее оборачивается половина зала.
– Ты что, с ума сошла? Как ты вообще до это додумалась? О боже, Рори. Ты правда чокнутая. Но не сучка. Посмотри на меня: ты моя лучшая подруга.
– И чокнутая, – уточняю я.
– Чокнутая. Это факт, – фыркает Сузанна. – И еще ты влюблена в Эдо… Ты тоже, да?
Я смотрю на нее озадаченно. И понимаю, что не знаю ответа. Я никогда не спрашивала себя об этом. А может, не хотела спрашивать, потому что все равно уже все испортила.
– Послушай меня, моя чокнутая подруга, – говорит Сузанна, делая глоток своего вонючего чая. – Так как я тоже не совсем нормальная, я дам тебе совет, который не буду повторять дважды. Позвони Маркони. Чего ты ждешь? Я слышала от Винчи, что он проведет все каникулы взаперти у себя дома под стражей. В наказание.
– Наказание? – спрашиваю я с широкой улыбкой, поняв, что лучшая подруга снова на моей стороне.
– Да. Я слышала, что этот идиот сделал себе татуировку и у него потом поднялась температура… Говорят, его отец готов решетки на окна поставить…
Я смеюсь, но ничего не отвечаю.
Я думаю о знаке бесконечности. И о Маркони.
22
Несколько часов спустя я сижу в своей комнате. Уже три часа ночи.
Я поужинала одна. Мать проводит вечер с профессором. К счастью, они не просили меня присоединиться. Вообще этот тип даже ничего. Проблема всегда только в ней. В том, как она умеет сделать так, чтобы я почувствовала себя дефективной. Хорошо еще, у меня оценки за последние месяцы улучшились.
Я вспоминаю слова Сузанны. Ее объятия. Не знаю, на самом деле она простила меня или нет. Это слишком невероятно, чтобы быть правдой. Я этого не заслуживаю. Я не заслуживаю ее. Мне бы хотелось, чтобы она была стервой, чтобы я могла ненавидеть ее, а не себя. И я убеждаю себя, что она подталкивает меня к Эдо только потому, что думает, что я ему не нравлюсь. Похоже, так и есть.
Я беру телефон.
И открываю свою страницу.
Я редко это делаю. Почти ничего не публикую, практически ни на кого не подписана. Мне все это не интересно.
Я ищу его аккаунт. Последний пост вчера вечером.
Подпись «Глупый Коко» рядом с фотографией Мигеля, играющего на гитаре в окружении скелетов. Я улыбаюсь и вспоминаю, как мы вместе смотрели фильм.
Я пишу ему в чат, но он не в сети.
Эй, Маркони, как ты?
Я пялюсь в экран целую минуту.
Он по-прежнему офлайн. Сообщение не просмотрено.
У меня возникает плохое предчувствие, будто с ним что-то случилось.
А когда у меня возникает плохое предчувствие, оно всегда сбывается.
Как в тот раз, когда Фрискелли объявляла, кто будет первой скрипкой, и смотрела мне в глаза, прежде чем произнести имя Сузанны. Она смотрела на меня, и все думали, что она меня и назовет. Но я знала, что это буду не я. У меня было плохое предчувствие.
Я все еще смотрю на пост «Глупый Коко», когда на экране телефона появляется всплывающее уведомление. Письмо.
Я читаю адрес отправителя и тему письма и думаю, что это шутка. Или спам. Или какое-нибудь письмо счастья. Разводка, короче, какая-то.
Я перечитываю тему.
Я точно не сплю?
Я читаю вслух:
Джульярдская школа: заявка принята
Это не может быть спам. Слишком достоверно для разводки. С логотипом школы. И адрес электронной почты, с которого пришло письмо, кажется настоящим. Выглядит все вполне официально.
Я захожу на сайт Джульярдской школы. Я знаю его наизусть. Достаточно беглого просмотра, чтобы убедиться, что письмо действительно от них.
Джульярдская школа прислала мне электронное письмо. Из Нью-Йорка.
Я открываю