Короче, родителей дома нет, и я собираюсь этим насладиться.
Для начала я иду на кухню и ставлю в микроволновку порцию лазаньи, которую вчера купил папа в одной из своих любимых кулинарий. Потом валюсь на диван в гостиной перед шестидесятидюймовым телевизором UltraHD, который папа купил в конце лета.
Я обедаю в компании «Симпсонов».
И, посмотрев пару эпизодов, складываю посуду в раковину.
По дороге в комнату я бросаю прощальный взгляд в коридор и прислушиваюсь к тишине нашего большого дома на последнем этаже исторического здания в районе Порта Венеция.
Я закрываю дверь.
Только что пришло сообщение от Винчи. Он уже в сети.
Я включаю PS4 и готовлюсь играть несколько часов подряд. Конечно, потом мне влетит за это от родителей. Но пока их нет, на свете существуем только я, Винчи и сотня других игроков онлайн.
* * *
– Как дела в школе?
Звучит как классический вопрос, который любой родитель задает своему ребенку.
Вот только мой родитель записывает ответы в черный ежедневник с датами и временем.
Отец ведет его с тех пор, как мы узнали о болезни.
– Хорошо.
– Ты падал?
– Нет, – лгу я.
– Тебя кто-нибудь толкал в коридоре, спортзале или во время уроков?
– Нет.
Это уже правда. Асфальт на футбольном поле не в счет. Скорее, это я его толкнул, а не он меня.
– В тебя чем-нибудь кидались?
– Нет.
Асфальт не может ничем кидаться.
– Что ты ел?
– Мы же вместе завтракали, – бурчу я.
Отец закатывает глаза.
– Я имею в виду в остальное время. Ты прекрасно знаешь, что, если будешь есть всякую гадость, у тебя может начаться гастрит. Или какая-нибудь кишечная или мочевая инфекция. А ты ничего не почувствуешь.
Стандартный допрос. Эта сцена повторяется с тех пор, как мы узнали о моей болезни. Каждый. Божий. День.
– Может, закажем что-нибудь из китайского ресторана? – говорю я, пытаясь оттянуть время.
Отец на мою удочку не клюет.
– Снимай-ка футболку, – приказывает он.
Я замираю.
– Зачем? У меня же все в порядке.
– Снимай, – спокойно повторяет отец.
– Слушай, это уже как-то даже неприлично. Мне семнадцать лет. Мне уже девушка должна говорить «снимай футболку», а не ты.
Папа поправляет очки на носу.
– Мы делаем это каждый день в течение многих лет. Нечего тут стыдиться. Я твой отец.
Папа встает и кладет на стол ежедневник, в котором с раздражающим обилием подробностей отмечает все, что я делаю. Все реакции моего тела. А ведь он даже не врач. Похоже, у него вызвала подозрение толстовка, в которую я закутался. Несложно было догадаться: обычно я даже зимой хожу в футболке.
– Я жду.
Я проиграл. Достаю руки из карманов толстовки. И снимаю ее.
– Боже мой… Эдоардо, какого черта?..
Отец бледнеет.
Я вывихнул запястье, но рука перевязана бинтом до самого локтя. В школе вечно слишком усердствуют.
– Да ладно, па… Меня уже осмотрели в школе. Все в порядке.
Но отец уже ищет номер в телефоне. Он меня больше не слушает. Когда мамы нет дома, он проверяет все еще более маниакально, становясь еще более беспокойным и совершенно невыносимым. Будто он один может спасти мой мир.
– Алло, здравствуйте, доктор Верцилла? У нас проблема… Да, снова.
* * *
Прощай, ужин из китайского ресторана. И вообще прощай, ужин. Любой. У нас нет времени. Так считает самый беспокойный родитель года.
Минуту спустя я сижу в трамвае номер девять, который с грохотом тащится по бульвару.
Уже почти восемь, и вагон битком набит парнями моего возраста и старше. Начинается субботний вечер.
Не для меня, конечно.
Трамвай – странная, буквально навязчивая идея моего отца. Когда он нервничает и меня надо куда-то везти, он предпочитает не садиться за руль. Когда он нервничает и меня надо куда-то везти, мы едем на общественном транспорте.
А сейчас он очень нервничает.
И судорожно сжимает черную папку, в которой лежит моя медицинская карта.
– Верцилла знает меня с пяти лет. У него уже давно все занесено в компьютер.
Папа испепеляет меня взглядом, все еще сердясь на меня. Не может смириться с мыслью, что я могу что-то скрывать от него. Даже на несколько минут.
– Не надо шутить со здоровьем. И не надо мне врать, – холодно говорит он.
– Мне семнадцать лет, пап, – напоминаю я в надежде, что он поймет намек.
– Какая разница. Ты мой сын, и ты болен. И я за тебя отвечаю.
С ним бесполезно говорить. Как же я понимаю сестру: она смоталась в Лондон, едва ей исполнилось восемнадцать лет. И родители, кстати, ничего против не имели. Ну понятно, у нее же нет никаких редких заболеваний. Я один такой «счастливчик» в семье.
– Ты не всегда будешь отвечать за меня. В восемнадцать лет…
Отец не дает мне договорить:
– В восемнадцать лет ты все еще будешь моим сыном и будешь все так же болен.
Мы выходим на остановке перед зданием с высокими узкими окнами и каменными балконами, с которых свешиваются посеревшие от смога жуткие каменные твари. Кажется, они смотрят прямо на меня. Снаружи дом выглядит как идеальное место для встречи с доктором Франкенштейном. Ну, или кем-то таким. Но это всего лишь частная клиника, в которой работает доктор Верцилла. Снаружи – девятнадцатый век, внутри – белоснежные стены, картины в теплых тонах и приемная с круглосуточно работающей регистратурой.
Доктор Верцилла терпеливо выслушивает отца, который сидит на краешке стула и засыпает его словами.
– Я не понимаю, почему этот мальчик продолжает заниматься опасными видами спорта…
Низенький доктор с круглым лицом, похожим на морщинистый пудинг, смотрит на меня из-за стекол очков. На меня, а после – на отца. Потом снова на меня.
– Что случилось, Эдоардо?
Этот человек вот уже лет двенадцать втыкает иголки мне в живот и иногда обращается со мной как с лабораторной крысой. Но он хотя бы слушает меня.
Иногда я думаю, что, если бы отец был таким, как он, моя жизнь была бы намного легче.
Я рассказываю ему, что случилось.
Доктор бросает быстрый взгляд на перебинтованную руку, потом листает медкарту.
– Что ж, посмотрим, – говорит он, приглашая в кабинет медсестер.
* * *
Сначала у меня берут кровь для анализа, воткнув в руку иглу. Все как всегда.
Потом говорят, чтобы я разделся и встал к стене. Сейчас будут делать рентген, чтобы проверить, не переломал ли я себе кости.
Потом КТ головного мозга. Меня засовывают в большой белый и шумный