Дальше еще какие-то анализы, осмотры. Вопросы и ответы.
Отец не отлучается ни на минуту. Меня его присутствие успокаивает так же, как мышь – полет стервятника.
Иногда мне кажется, что он хочет, чтобы я что-нибудь себе сломал. Это был бы отличный повод держать меня дома взаперти под неусыпным надзором в любое время дня и ночи. И показать всему миру, какой он прекрасный отец.
– Все в порядке, – говорит доктор Верцилла.
Уже почти полночь.
– Увидимся на следующей неделе на регулярном общем осмотре.
Отец пытается что-то возразить, но Верцилла останавливает его:
– И тогда еще раз проверим запястье. Но, я думаю, к тому времени оно уже заживет.
Доктор бросает на меня усталый взгляд.
– Пожалуйста, постарайся не двигать им слишком сильно. Помни, что ты…
– Я не болен, – говорю я, глядя на отца. – Вы обращаетесь со мной так, как будто я при смерти. А я здоровее вас. Здоровее, чем вы когда-либо будете.
Верцилла улыбается. Похоже, моя речь его ничуть не впечатлила.
– Ты такой же подросток, как и все остальные, просто немного особенный. Поэтому тебе всегда надо быть начеку. Всегда.
* * *
– Как ты?
Мы с Винчи бредем в толпе сонных одноклассников по школьному коридору. В понедельник утром всем нелегко.
Я поворачиваюсь к Винчи.
– Ты это серьезно?
– Да я имею в виду не физически, а так, в общем! Тяжко, наверное, сидеть все выходные дома с отцом, который охраняет тебя как сторожевой пес.
Я все воскресенье провел в своей комнате. Отец запретил мне выходить из дома. Да еще в наказание забрал PS4. Действительно, тяжко.
– А запястье как?
– В порядке! – ворчу я, поднимая забинтованную руку и сгибая ее во все стороны.
Винчи морщится.
– Перестань, а то снова сломается.
– Ну и что? – скалюсь я. – Как сломается, так и починят!
– У тебя все всегда так просто, да?
А вот это сказал не Винчи. Мы замираем посреди коридора.
Я оборачиваюсь. Все остальные тоже останавливаются.
Растрепанные волосы, убранные под повязку, свитер оверсайз, мокасины прямиком из бабушкиного сундука.
Встретившись с гневным взглядом Авроры Вольтерра, я приподнимаю бровь. Кажется, за все время учебы мы и слова друг другу не сказали, но я знаю, что она лучшая подруга Сузанны.
Сузанны, которую я только что бросил.
– Что, прости? – говорю я.
– Ух ты, – ухмыляется Винчи, – в рядах твоих поклонниц пополнение.
– Ошибаешься, – шипит Аврора Вольтерра, и ее темные глаза превращаются в узкие щелочки. – А ты, Маркони, просто жалкий и бесчувственный позер. Никогда не понимала, что Сузанна нашла в тебе.
– Ну так спроси у нее, – отвечаю я, направляясь дальше по коридору.
Вокруг нас собралась толпа зевак. Я толкаю какого-то парня. Не на что тут смотреть. Еще две секунды назад они все бродили, как сонные мухи, а теперь вон как оживились, почуяв свежие сплетни. Какая тоска!
– Я и спросила. И у меня для тебя сообщение. От нее и от всех девушек, которые имели глупость влюбиться в тебя!
Аврора Вольтерра хватает меня за рукав куртки.
– Какого черта тебе от меня надо? Я бросил ее, потому что она мне не нравилась, понятно? Это было просто…
Я не успеваю договорить, как ее кулак прилетает мне прямо в лицо.
От носа, издавшего резкий хруст, растекается жаркая волна, захлестнувшая все мое тело. Удар пронзает меня насквозь, как электрический разряд. Будто мою голову засунули под пресс и сдавливают.
Со мной никогда ничего подобного не случалось. Ни разу. За всю жизнь.
Нос пульсирует. Мне как-то неловко. Как будто я голый. Я даже не могу найти слов.
Маленьким, я часами сидел в интернете, читая, что чувствуют люди, поранившись или ударившись.
Но я совершенно не понимал, что такое боль.
Но сейчас не может быть никакой ошибки: у меня болит нос. Впервые в жизни.
– О, – произношу я, чувствуя липкую кровь на пальцах.
Аврора Вольтерра только что ударила меня по лицу.
И сделала мне больно.
3
Мир застыл.
В коридоре полно людей.
Винчи глядит на меня с улыбкой.
Аврора придерживает кулак другой рукой.
А я стою и смотрю.
Я, которому никогда не больно.
Которому никогда не было больно. Никогда.
Доктор Верцилла подтвердил это в субботу вечером.
Это пишут во всех моих медицинских картах. С рождения.
Мои родители (мой отец) напоминают мне об этом каждый день.
Я – Эдоардо Маркони, мальчик, который не чувствует боли.
Но как тогда Аврора Вольтерра смогла сделать мне больно?!
Потому что то, что я чувствую, может быть только болью. Я знаю это, даже если никогда раньше ничего подобного не испытывал.
Меня как будто сломали. Разломили пополам. Это то, о чем я читал в интернете?
– Эдо? – бормочет Винчи, и улыбка медленно исчезает с его лица.
Похоже, он понял, что со мной что-то не так.
– Ты в порядке? Тебе… больно?
Я смотрю на него.
И вру:
– Нет, конечно.
Потом снова смотрю на Аврору Вольтерра и улыбаюсь. Она тем более не должна ничего знать.
– У тебя все? Выпустила пар? – спрашиваю я, вытирая нос салфеткой.
Боже, как же это больно! Каждый раз, когда бумага касается распухшей кожи, меня как будто пронзают миллионы булавок.
Но этого никто не должен знать. Никто.
Лицо Авроры Вольтерра побагровело.
– Ты что, думаешь, я сейчас опомнюсь и побегу к твоей подружке? – продолжаю я, пытаясь вдыхать воздух ртом, а не носом.
Она молчит. Я отворачиваюсь от нее, намереваясь продолжить путь.
И оказываюсь лицом к лицу с директрисой Морелли. С того самого момента, как я впервые увидел ее в первый день обучения в лицее, она напоминает мне Серсею из «Игры престолов». И не в той сцене, где все ей, остриженной, кричат «Позор!» во время позорного шествия. Нет, Морелли похожа на Серсею с длинными волосами, на Серсею тех времен, когда маленького Брана Старка сбросили с башни. Короче, она убийственно, смертоносно красива.
И, судя по надписям в школьном туалете, не я один так считаю.
Я вздрагиваю.
– Ты и ты. В мой кабинет. Живо, – говорит директриса, тыча пальцем в меня и Аврору Вольтерра.
Потом осматривает толпу в коридоре, замершую так неподвижно, будто кто-то нажал на паузу.
– И вы двое тоже, – добавляет директриса, глядя на хихикающего Винчи и Сузанну, которая, оказывается, все это время стояла прямо за спиной лучшей подруги.
Винчи пытается возразить, заверяя, что он тут ни при чем, что он просто смотрел, но перед Серсеей Ланнистер невозможно устоять.