На кухне – чистота, почти стерильность, контрастирующая со свежевыкрашенной мастерской. Холодильник полупуст. Вино (белое полусухое), сыр, фрукты, молоко, колбаса. Складывалось впечатление, что родители перестали есть после смерти Алисы. Никаких следов лекарств, кроме упаковки обычных витаминов и пачки валерианы. Никаких рецептов, записок врача. Ни намека на депрессию или потребность в сильных снотворных. На полочке над раковиной стояло несколько флаконов духов. Мой взгляд автоматически скользнул по этикеткам. И замер. Один из флаконов – изящный, с темным стеклом и золотистой крышечкой – был мне знаком. Тот самый дорогой, тяжелый, чувственный аромат с нотами кардамона, имбиря и апельсина, который я почувствовала на Лике Сомовой в театре. Я осторожно взяла флакон, проверила уровень – использован наполовину. «Лика? Подарок? Общий вкус? Или… что-то еще?» – промелькнула мысль. Я сфотографировала флакон крупным планом, захватив этикетку с названием бренда и аромата («Mona Di Orio Nuit Noire»), и аккуратно поставила его на место. Еще одна деталь, требующая осмысления. Совпадение? Или знак более тесной или сложной связи между соперницами, чем та, о которой говорила Лика?
Спальня. Вот где дыхание Алисы ощущалось сильнее всего. Большая кровать с шелковым покрывалом цвета шампанского. Туалетный столик, заставленный флаконами духов (среди них больше «Nuit Noire» мне не попадался – тот флакон явно жил на кухне, в зоне ежедневного доступа), баночками кремов, косметикой. Открытый шкаф – платья, костюмы, театральные костюмы в чехлах. Все аккуратно, но не педантично. Женственно.
Я подошла к туалетному столику. Зеркало отразило мое собственное усталое лицо. Классические, почти скульптурные черты были отмечены усталостью. Высокие скулы казались чуть острее обычного. Бледная, почти фарфоровая кожа, обычно сияющая здоровьем, сейчас была матовой, подчеркивая глубокие тени под глазами – свидетельство бессонной ночи и напряженной работы мысли. Эти тени лишь усиливали контраст с моими большими ярко-изумрудными глазами. Глаза, обычно такие живые, сейчас были притушены усталостью, но сохраняли стальной блеск концентрации и непоколебимой решимости. В их глубине читалась не только физическая усталость, но и тяжесть открывшейся трагедии. Ровные бледно-розовые губы были плотно сжаты в тонкую линию – выражение сосредоточенности и внутренней собранности. Никакой помады, только прозрачный бальзам. Волосы цвета спелой пшеницы, обычно ниспадающие волной или собранные в элегантный узел, сегодня были жестко стянуты в безупречный гладкий «конский хвост» у самого затылка. Это был не просто стиль, а практичность и необходимость: ни одна прядь не должна была мешать осмотру, падать на лицо, цепляться за что-то. Высоко затянутые волосы открывали изящную линию шеи и подчеркивали усталую бледность лица, делая его визуально еще более хрупким и одновременно волевым. У виска виднелась одинокая, непокорная светлая прядь, выбившаяся из строгой прически.
Я открыла ящички. Кисти для макияжа, заколки, бижутерия… И тут, под стопкой шелковых платков, мои пальцы нащупали что-то твердое, квадратное. Небольшой блокнот в бархатном переплете темно-синего цвета, без надписей. Дневник.
Мое сердце забилось чаще. Я присела на край кровати, бережно открыла первую страницу. Почерк Алисы был размашистым, нервным, местами почти неразборчивым. Записи охватывали последние несколько месяцев. Сначала – обычные театральные будни: «Режиссер репетицию сорвал, идиот!», «Лика опять гадость сказала за кулисами, я слышала!», «Премьера через месяц! Боюсь/не боюсь/хочу летать!» Упоминания встреч с друзьями, походов в кино. Ничего необычного.
Потом, примерно месяц назад, тон изменился. Появилась запись, сделанная крупными, давящими на бумагу буквами:
«Сегодня узнала. Мама… не мама. Кровь. Чужая кровь. Кто я? Откуда? Почему молчали? Весь мир перевернулся. Плакала. Кричала. Потом посмотрела на ее лицо… такое испуганное, виноватое. Она же любит меня. Все эти годы. Кто бы я была без нее? Простила. Но… пустота внутри. Кто Я?»
Далее – записи о попытках собрать информацию. Разговор с Ольгой Петровной, скупые детали: «Монастырь в Покровске. Подкидыш. Корзинка». Алиса явно копала глубже, чем показывала приемной матери.
И вот за неделю до смерти новая запись, еще более тревожная:
«Нашла. Письмо.
Серафимовский монастырь. Пишут о Светлане Петровой. Хотят говорить ЛИЧНО. Кто она? Почему ЛИЧНО? Мать? Настоящая мать? Жива? Мертва? Сердце колотится. Надо ехать. После премьеры. Надо знать».
И самая последняя запись, сделанная за два дня до смерти. Чернила легли на бумагу неровно, с сильным нажимом, буквы скакали:
«Вернулась. Господи… Он знает. Он знает ПРАВДУ. Все. И про маму… Светлану. И про… землю? Икону? Документы? Он сказал… „Твое место – знать, а не искать“. Я не понимаю… но боюсь. Очень боюсь. Его глаза… Он смотрел как на вещь. Что делать? Кому верить? Молчать? Но как? Это же МОЕ! Моя жизнь! Моя кровь!»
Последняя фраза была подчеркнута несколько раз, почти прорвав бумагу. «Он знает правду. Я боюсь…» Это был не просто абстрактный страх, а конкретная угроза от кого-то, кто знал о ее происхождении. И этот «Он» явно был опасен.
Я перечитала записи еще раз, впитывая отчаяние и ужас девушки. Дневник был сенсацией, но он оставлял больше вопросов, чем ответов. Кто этот «Он»? Что за правда о Светлане? И где доказательства? Мой взгляд уперся в черный моноблок на столе Алисы. Молчаливый хранитель ее цифровых секретов.
Я подошла, нажала кнопку питания. Экран ожил, показав поле для ввода пароля и стильную, но ничего не говорящую фоновую картинку – абстрактные переливы цвета. Стандартные подсказки отключены. Алиса была осторожна.
Казалось, экран дразняще подмигивал мне: «Пароль? Удачи». Стандартные попытки: «Juliet», «Alisa», дата рождения… лишь вызывали равнодушное мигание курсора. Время текло. Нужен был Марк.
Я достала телефон, нашла в контактах имя: Марк Львович. Не хакер. Технический консультант по информационной безопасности. Формально – он помогал мне в прошлых делах с восстановлением данных. Неформально – гений обхода любых цифровых преград с легальным прикрытием. Набрала его номер, включив громкую связь.
– Марк, привет, это Иванова. Срочный запрос. Нужен доступ к ноуту. Windows 11. Парольная защита. Физически у меня. Жертва расследования. Время – критично.
– Татьяна, – послышался в трубке его спокойный, чуть насмешливый голос. – Слушаю. Кофе в руке, пальцы на клавиатуре. Жги. Координаты? Адрес Сети? Может, MAC? – спросил он, уже погружаясь в работу. Его голос стал сосредоточенным, деловым.
Я быстро нашла наклейку на корпусе моноблока, продиктовала MAC-адрес сетевой карты и примерное местоположение (район и дом). Этого ему хватило.
– Окей, вижу его… спящего красавца в нужном сегменте Сети. Сидим тихо. – Послышался быстрый стук клавиш. – Использую один старый… э-э-э… инструмент мониторинга, который мог случайно заваляться в сетевых настройках этого района после прошлого аудита. Ничего не трогай. Просто включи его, если выключен, и подключи к сети. Кабель идеален, но Wi-Fi тоже сработает.
Я включила