Выходя из квартиры, я заперла дверь и позвонила Ольге Петровне. Та подошла мгновенно, как будто ждала у подъезда.
– Нашли? – спросила она, впиваясь в меня взглядом.
– Дневник, фотографию и письмо из монастыря, – коротко ответила я. – Алиса что-то узнала. Что-то очень важное и… опасное. Ей угрожали. Ольга Петровна, вы уверены, что она ничего не говорила о поездке в Покровск? О встрече с кем-то?
Женщина побледнела еще больше, если это было возможно.
– В Покровск? Нет… Ни слова. Она сказала, что едет к подруге на дачу на выходные… перед самой премьерой. Отдохнуть. Я не стала допытываться. – Она схватилась за сердце. – Опасное… Господи, что же она узнала? Кто? Что за фотография? Что на ней?
– Пока не знаю, что нашла Алиса, – честно призналась я. – Но узнаю. Держитесь. А фотография… вот…
Я достала из сумки старое фото, потрепанное временем. Ольга Петровна протянула дрожащую руку. Я передала ей пожелтевшую фотографию. Она поднесла ее к глазам, и в тот же миг лицо ее исказилось, будто от удара. Цвет окончательно сбежал с ее щек, оставив мертвенную бледность.
Фотография была дешевой, любительской, с характерным красноватым оттенком советских снимков. На фоне размытых кустов сирени сидела на табурете молодая женщина. Ей было не больше двадцати. Светлые чуть вьющиеся волосы были аккуратно убраны, открывая очень худое бледное лицо с огромными темными глазами. В этих глазах читалась глубокая, недетская печаль и усталость. На коленях она бережно, почти с благоговением, держала крошечного младенца, завернутого в простую белую пеленку. Личико ребенка было видно лишь частично – пухлая щека, светлые пушковые волосики на головке. Женщина смотрела не в объектив, а куда-то вниз, на младенца, и в этом взгляде была смесь любви, отчаяния и безысходности. На заднем плане, в углу, угадывался край какого-то невзрачного здания.
– Откуда?.. Где Алиса взяла это? – Она подняла на меня глаза, полные слез.
– Спрятала в шкатулке под ложным дном. Вместе с этим письмом из монастыря, – я показала конверт.
Взгляд Ольги Петровны затуманился горем и новой страшной догадкой.
– Она поехала туда… в Покровск. Нашла… что? Могилу? Монастырские архивы? Или узнала что-то такое… – Голос ее сорвался. – Татьяна Александровна… что она узнала? Что так ее испугало? Что стоило ей жизни?
Ее вопросы висели в воздухе тяжелым неразрешимым грузом. У меня не было ответов. Только догадки, страшные и пока недоказанные.
– Я не знаю, Ольга Петровна, – ответила я честно, кладя руку ей на плечо. Оно дрожало под тонкой тканью платья. – Но я узнаю. Поеду в Покровск. Найду этот монастырь. Поговорю с сестрой Марией, если она еще там. Найду того, кто напугал Алису до смерти. Кто знал правду и решил, что она должна умереть вместе с ней. Обещаю вам.
Ольга Петровна кивнула, не в силах говорить. Слезы текли по ее щекам беззвучно. Она разжала пальцы, бережно, с бесконечной нежностью разгладила смятый уголок фотографии, глядя на печальное лицо Светланы и крошечный сверточек на ее руках – свою дочь, которой уже не было.
– Берегите… эти улики, – прошептала она наконец, возвращая мне фотографию. Ее голос был хриплым, но в нем появилась та самая стальная решимость. – И найдите его. Найдите того, кто отнял у меня мое солнышко. Ради Алисы. Ради правды.
– Найду, – твердо сказала я, убирая фотографию и письмо в сумку. – Я свяжусь с вами, как только что-то узнаю. Идите домой. Попробуйте поесть. Вам нужны силы.
Я оставила Ольгу Петровну у подъезда, маленькую и сломанную, и пошла по улице. В голове гудело. Покровск. Монастырь. Угрозы. Нужен был кто-то, кто мог помочь разобраться в этом клубке. Кто знал город, монастырь, возможно, местные истории. И тут я вспомнила об Андрее Мельникове.
Андрей. Однокурсник по университету. Умный, ироничный, немного циничный. Он имел связи и любил быть в курсе всего. Мы иногда пересекались на встречах выпускников, обменивались парой фраз. Он был одним из немногих, кто не смотрел на мою профессию скептически. Наоборот, иногда подкидывал информацию «по дружбе». Я достала телефон, нашла его номер.
– Андрей? Привет, это Татьяна Иванова.
– Танюха! – В трубке послышался его теплый, чуть насмешливый голос. – Редкий гость! Какими судьбами? Небось дело какое-то крутое раскручиваешь?
– Есть такое, – ответила я, ловя такси. – Можешь выкроить полчаса? Выпьем кофе. Нужен твой острый ум и, возможно, твои связи.
– Для тебя – всегда, детектив, – легко согласился Андрей. – Знаешь «Старую мельницу» на набережной? Через двадцать минут?
«Старая мельница» – уютное кафе с видом на реку. Андрей уже ждал меня у столика у окна, попивая эспрессо. Он почти не изменился за годы – все тот же открытый взгляд, чуть растрепанные темные волосы, легкая небритость и дорогой, но небрежно надетый пиджак.
– Танюх, привет! – Он встал, легонько обнял меня. – Выглядишь бодро, как всегда. Хотя… – он прищурился, – в глазах – буря. Рассказывай, что за дело тебя так встряхнуло? Убийство миллионера? Похищение картины?
Я заказала двойной эспрессо и села напротив.
– Хуже. Смерть Алисы Воронцовой. Актрисы из Чеховки.
Лицо Андрея мгновенно стало серьезным. Легкая насмешливость исчезла.
– Алиса… Да, слышал. Ужасно. Самоубийство, говорят.
– Да, говорят, – подчеркнула я. – Ее мать наняла меня. Ольга Петровна не верит. И я тоже. Слишком много нестыковок. И… я нашла кое-что. – Я не стала показывать дневник, но вкратце изложила суть: приемная дочь, запрос в монастырь, поездка Алисы в Покровск, ее возвращение в панике и последняя запись про «Он знает правду» и страх. Упомянула пропавшую икону и странный серебряный крестик. – Мне нужно понять, что она могла узнать там, в Покровске. О монастыре. Может, ты что-то слышал? Или знаешь кого-то, кто мог бы помочь? Ты же там бывал, кажется?
Андрей слушал внимательно, его пальцы медленно вращали чашку с кофе. Когда я закончила, он долго молчал, глядя в окно на темную воду реки.
– Покровск… Монастырь… Серафимовский, – произнес он наконец. Его голос потерял легкость, стал каким-то… настороженным. – Тяжелая история, Таня. Очень тяжелая. И опасная.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не знакомую иронию, а искреннее беспокойство.
– Слушай, по-дружески… Может, не стоит? Мать горевала, оплакивала, время лечит… А ты лезешь в такие дебри… – Он наклонился через стол, понизив голос: – Эти старые монастырские истории… Там часто все нечисто. Земли, наследства, какие-то древние распри… А люди, которые в этом копаются… – Он сделал многозначительную паузу. – Иногда исчезают. Ты же не хочешь стать следующей? Оставь мертвых в покое. Не суй нос в чужие драмы, особенно в такие… темные.