– Мне тоже, мистер Дрейк, – тепло отзывается она, после чего ее взгляд становится водянистым. – У меня не было возможности поблагодарить вас за все. Спасибо, что вернули домой нашу девочку.
Я лишь киваю, не зная, что ответить.
– Проходите в дом, пока мы побеседуем, Нина накроет на стол. Вы предпочитаете чай или кофе?
– Черный чай. Одна часть молока, – добавляю, не упуская из виду, как владелец поместья слегка морщится, скрывая гримасу за почтенной улыбкой.
Внутри повсюду предметы роскошного декора, которые при свете дня вовсе не кажутся образцами нелепой безвкусицы, двойная лестница поднимается на три этажа вверх, широкие деревянные перила квадратными спиралями огибают желтовато-белые стены, увешанные полотнами неизвестных мне художников. Задерживаюсь, глядя в просвет между лестниц. Где-то там наверху, должно быть, скрывается Розмари, осталось лишь убедить ее, что я пришел с благими намерениями.
– Так что привело вас ко мне, дорогой друг? – Занимая место перед овальным столом в нетипично светлом для викторианского дома кабинете, Закари прикуривает сигару, предлагая мне вторую.
– Спасибо, я не курю, – усаживаюсь напротив, подбирая слова как можно тщательнее. – Не буду тянуть, поскольку вы сами предложили обращаться по любому вопросу. Просто сразу скажу, что дело касается вашей дочери.
Выражение лица мужчины резко меняется с добродушного на угрожающе настороженное, даже его поза становится гранитной, на фоне чего клубы белого дыма кажутся зловещим туманом, обещающим что-то недоброе.
– Послушайте, Хайден, я тоже буду прямолинеен. Розмари пережила слишком много… – начинает он, делая запинку. Для любого гиперопекающего отца произошедшее сродни погружению в недра ада, но от этого разговора зависит слишком многое.
– Я был там, Закари. – Пусть не забывает, что именно я вынес накачанное препаратами тело Розмари из гребаного подземного комплекса, в котором ее удерживали почти две недели. – И за свою жизнь также видел другие устрашающие вещи, имел дело с пострадавшими и общался с психологами, мне нужно поговорить с ней, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.
Последнее – полная чушь.
Никакого дела нет, ФБР закрыли расследование в отношении «Стикса» и поставили на паузу все мои прошения о новом расследовании. Никто, кроме меня и людей Ройстона, не знает, как все было на самом деле, в особенности о том, что карнавал ужасов действовал под управлением человека, которого я с девяти лет считал братом.
Но Слейду это знать не обязательно, пока у меня есть шанс распутать клубок и понять причину, по которой Томми превратился в грязного и жестокого работорговца, растеряв остатки человечности. Я, блять, должен знать, почему он лгал и скрывался, почему прошлое все продолжает и продолжает вонзать копья мне в спину.
– Это невозможно, – тяжело вздыхая, говорит Слейд, прикладывая большой и указательный пальцы к переносице.
Теперь я вижу не просто отца, обеспокоенного благополучием единственной дочери, а поверженного мужчину, главу семейства, который не справился со своими прямыми обязанностями, не смог защитить, и чья жизнь разрушилась в одночасье. Испытываю ли я жалость? Нет, он должен был приложить больше усилий, мне ли не знать, как это бывает, когда ты недостаточно заботишься о том, что тебе дорого.
– Думаю, вы не понимаете значимость моей просьбы. Обещаю, я не стану давить на Розмари, если хотите, можете присутствовать при каждом нашем разговоре, а если она откажется, я оставлю вас в покое.
– Я прекрасно понимаю, агент, но ты заблуждаешься, если думаешь, что помочь тебе в моих силах. – Переход на «ты» не случаен, это демонстрация власти и подчеркивание положения, в котором мы оказались. – Я ни за что не стал бы препятствовать расследованию, только бы ублюдки, подобные тем, кто сделал это с моей девочкой, навсегда отправились за решетку. Ваш разговор невозможен по другой причине.
– Так в чем же тогда дело? Я могу запросить ордер, но не стану из уважения к вашей семье и трагедии, частью которой вы стали…
Ностальгическая слабая улыбка приподнимает уголки его губ, обрывая мою тираду, и дым от сигары густым облаком взмывает к потолку.
– Знаешь, она была так полна энергии и желания изучать космос, не переставала говорить о нем, пересказывая все, о чем прочитала в книгах. Часами смотрела в телескоп, а потом снова рассказывала. Я ни черта не понимал, но слушал, потому что это делало ее по-настоящему счастливой. Моя дочь, родившись в богатстве, презирала власть и деньги, мечтала всего добиться сама… – тепло усмехнувшись, он делает долгую паузу и встает, подходя к окну, кивком головы приглашает меня присоединиться. – Эта новая Розмари больше не та, кем была до похищения. Мы все потеряли часть себя в тот день и вряд ли когда-нибудь вернем ее.
Я подхожу к окну, выходящему на задний двор и сад, сквозь эту прозрачную перегородку все как на ладони: аккуратно подстриженные многолетние кусты и дорожки из камня; высокие, почти увядшие деревья, колышущиеся на ветру и сбрасывающие последние листья; охранники, расставленные по периметру, и даже мраморные статуи, застывшие в пластичных позах между опустевшими клумбами.
В центре всего этого на лужайке расстелено одеяло, несколько больших камней удерживают его углы от сдувания, а посередине в позе эмбриона сидит девушка. Светлые волосы теперь намного короче, чуть выше плеч, они развеваются, переливаясь даже в отсутствие солнца. Но сама Розмари выглядит неподвижной, такой же статичной, как фигуры, окружающие ее повсюду. Так только кажется, ведь чем дольше я наблюдаю, тем больше замечаю, как слабое, едва уловимое движение тревожит сжатое в комок хрупкое тело.
Плавно покачиваясь, Розмари смотрит перед собой, ее лицо частично скрыто за коленями, прижатыми к груди, и с того места, где я стою, не разобрать дивного оттенка голубых глаз. Но я помню его в точности, как помню и то, что она потрясающе выглядела, облаченная в вечернее платье и с изысканной прической, собранной на затылке, а также с маленьким украшением, висящим между двух полных грудей. Она казалась такой живой, робкой, но воинственной в споре, любопытной к незнакомцу, случайно загнавшему ее в ловушку на террасе в окружении десятков гостей. Идеальной ланью для моего зверя.
На смену тому воспоминанию приходит другое, в нем обездвиженное тело человеческой куклы, с ног до головы покрытой густым слоем грима, прибито к стене огромными гвоздями. Сквозь раны, оставленные при распятии, сочится кровь, стекающая на белую простынь, вся обстановка вокруг словно насмехается надо мной, напоминая кукольный домик, но происходящее вовсе не похоже на взрослую версию безобидной детской игры. Голова гротескной женской фигуры безвольно свисает набок, глаза ярко накрашены и