Хунь Лан сжимает пальцами подоконник. Ветер врывается в окно, задевает холодными прикосновениями волосы, лицо, пробирается под тонкую свободную футболку. Хунь Лан, обычно нечувствительный к низкой температуре, с трудом подавляет желание зябко сжаться: внезапно пробирает озноб. Опустив ладонь на плечо, он бездумно потирает его, вглядываясь в стылую тающую черноту и даже не пытаясь разогнать ци, чтобы согреться. Сердце все еще толкает по сосудам яд медленного действия.
– А-Лан, – слышится вдруг неловкое за спиной.
Застыв, Хунь Лан выпрямляет спину, почти сводит лопатки вместе, намеренно причиняя себе боль. Он не слышал. Не заметил, потеряв бдительность, – будь это кто-то другой, оплошность могла бы дорого обойтись. Как минимум его увидели бы жалким и потерянным. Свет в кухне так и не зажигается. Шаги Гань Юэ мягкие, как у кошки, он подходит вплотную и останавливается за правым плечом.
– А-Лан, прости меня, – произносит тихо. – Я должен был посоветоваться с тобой.
– Дело не в этом. – Хунь Лан опускает голову, пряча лицо за челкой. Слова оцарапывают горло: – Я… не хочу снова потерять тебя.
У какой-то далекой машины по ту сторону окна срабатывает сигнализация – тонкий, спиралью взвивающийся вой слишком ярко перекликается с тем, что хочет говорить Хунь Лан вместо того, что должно срываться с губ. Гань Юэ молча протягивает руку, касаясь его плеча – открытой заледеневшей на ветру кожи, – и Хунь Лан неожиданно для самого себя вздрагивает от тепла пальцев. Гань Юэ ахает.
– Боги, а-Лан, ты совсем холодный, – обеспокоенно произносит он, тут же бросаясь закрывать окно. – Так можно простудиться.
Простудиться? На мгновение Хунь Лан позволяет себе эгоистично подумать, что, может, тогда Гань Юэ останется рядом, чтобы позаботиться во время болезни, и никуда не пойдет. И опускает голову еще ниже, не в силах выдержать обеспокоенного выражения чужого лица и чувствуя, что если поднимет сейчас взгляд, то Гань Юэ в оскольчатом свете фонарей увидит то, что ему видеть не надо.
– Все будет в порядке, а-Лан, – заверяет Гань Юэ. – Ты не потеряешь меня, обещаю.
– Ты не можешь такого обещать, – тихо отзывается Хунь Лан.
– Могу, – решительно возражает Гань Юэ. – Потому что я сделаю все, чтобы этого не случилось.
– Тогда позволь мне хотя бы последовать за тобой, когда пойдешь на эту «встречу», – глухо выговаривает Хунь Лан. Вскидывает все-таки взгляд, сталкиваясь с растерянно распахнутыми глазами.
– Но если он заметит тебя…
– Не заметит. Мы с Чжао-ди не так давно вместе дорабатывали талисман сокрытия. Это почти как «отведение взора», только мощнее. Вернее, по большей части дорабатывал Чжао-ди – а я много раз говорил тебе, насколько он хорош в рисовании талисманов. – Хунь Лан сжимает его ладонь холодными пальцами – впервые за долгое время руки Гань Юэ теплее. – Я доверяю тебе. Но я не доверяю ему. И если с тобой что-то случится, я…
Он давится словами, так и не произнеся «никогда себя не прощу». Гань Юэ прикрывает глаза, медленно выдохнув. Здесь, почти без света, его лицо кажется непривычно жестким, с ломаными грубыми линиями, будто на нем разом проступают многолетние боль и усталость. Он медленно размыкает пальцы Хунь Лана – чтобы тут же аккуратно, но твердо сжать его плечи. Хунь Лан снова вздрагивает и впервые ощущает, насколько в самом деле замерз, стоя у открытого окна. Холод становится отчетлив, лишь когда появляется тепло.
– Хорошо, – выдыхает Гань Юэ. – Иди со мной. Только будь осторожен. От этого может зависеть судьба очень многих людей, до которых он еще не успел добраться.
Хунь Лан кивает, чувствуя, как с души свалился огромный булыжник, – как тот, что в качестве наказания был назначен древнегреческому Сизифу. И сглатывает горький ком в горле, не давая воли подступающим слезам. Хунь Лан и так чувствует себя бесполезным дураком, которого приходится успокаивать. Немного легче только от факта, что Гань Юэ не осуждает, как сделал бы кто угодно другой.
С этого разговора в кухне пролетает еще два дня – как во сне, Хунь Лан практически не помнит их. В понедельник Гань Юэ возвращается в общежитие очень поздно, часам к семи, и в их комнате не появляется, только сообщает через мессенджер, что с Цзи Цюанем поговорил и все, что нужно, узнал. «Лучше бы этого преподавателя в университете не существовало», – думает Хунь Лан.
Братья Лю тактично молчат, что неожиданно – особенно для Фэй Чжао. Но, возможно, они просто слишком устали, стараясь подготовить праздничный сюрприз для своей сестры, в детали которого Хунь Лан не вдавался, ибо ему хватило с головой университетского мероприятия после пар [46] и последующего шума в общежитии, действующего на нервы. Но Лю Лянь, кажется, была рада.
На следующий день, пока все, включая Лю Лэя и Фэй Чжао, носятся с поздравлениями и подарками для женщин-преподавателей и работающих родственниц – существование собственной матери Хунь Лан предпочитает, как обычно, игнорировать, – Гань Юэ сам, никого не предупредив, записывает видеообращение и выкладывает в общий доступ. У Хунь Лана чуть не случается искажение, когда он видит его, открыв очередное уведомление о «новой записи» на странице Гань Юэ.
«…Пострадал от действий Чэнчжэня. И, возможно, мне известна его личность. Хотя это всего лишь догадки».
Уверенность на лице. Расправленные плечи. Горящие глаза. Позади простенький фон, обычная крашеная стена, Хунь Лан не может даже понять, где именно в университете сделана запись. Гань Юэ выглядит так, словно в момент произнесения своих смелых слов владеет целым миром.
От любопытных глаз, ушей и языков он потом скрывается в двести пятой. По словам его соседа по комнате, Ши Дина, который Гань Юэ и приводит, в триста третью начинается чуть ли не паломничество половины общежития, а Бин Чуань принимается задавать слишком много вопросов.
– Я не знаю, что вы там задумали, но прекрасно понимаю, что отвечать ему сейчас не надо, – заявляет Ши Дин. – Пусть у вас отсидится. Он все равно тут теперь появляется чаще, чем у нас.
Хунь Лана раздражает это повышенное внимание до скрежета по самым костям, до ноющей глухой боли в их глубине. Гань Юэ даже ночевать остается с ними, временно поменявшись комнатами с Фэй Чжао.
Чэнчжэнь связывается с Гань Юэ следующим утром. Всю двести пятую, забывшуюся после дневной суматохи беспокойным чутким сном, в пять часов поднимает громкий звук входящего сообщения. Исполнитель желаний назначает встречу в этот же вечер в парке,