Последующие дни существовать проще. Фэй Чжао, даже исчезнув, остается в комнате всполохом, его свет оседает на каждом миллиметре стен, его смех застывает в воздухе рассыпавшимся мелким бисером, а улыбка отпечатывается на сетчатке. Отец по-прежнему настаивает на извинениях. Цзюэ Мэй по-прежнему молчит в ответ, смело вскинув голову. В нем никогда не было настоящей сыновьей почтительности. И не было любви, только страх сделать неправильно, неподобающе, не так.
Это осознание не приносит ожидаемой боли. Будто даже легче дышать.
Он ждет, когда отец устанет и сам откроет незапертую дверь, позволив им с братом уйти и больше не вернуться в дом, полный холода, осколков с острыми краями и контроля. Того, что Цзюэ Мэй не осознавал, пока в его жизнь не врезался с разбегу Фэй Чжао.
Спина все так же ровна, движения все так же сдержанны, а словам тяжело срываться с губ. Пятнадцать лет не перечеркиваются несколькими месяцами, они втравлены в кровь, в кожу, в мышцы, в кости, извиваясь на них ломаными насечками. Цзюэ Мэй никогда не избавится от них полностью, потому что это бо́льшая часть его жизни. Но очень постарается перебороть себя хотя бы немного.
На календаре – шестнадцатое марта, времени – чуть больше половины пятого, когда Цзюэ Мэй выполняет домашнее задание, переписывает конспект с экрана ноутбука и видит в окно машину брата. Серебро и свет фар, прорезавший подступающую темноту вечера. Под сердцем запутывается холодное и скользкое, ведь сегодня не суббота. Цзюэ Мэй поднимается, встает у двери, ожидая, пока брат поднимется и постучит.
Шаги приближаются… и проскальзывают мимо. Мгновение. Два. Три.
Тишина.
Цзюэ Мэю нельзя покидать комнату. Но в этот раз он, захлебнувшись тревогой, выходит. У брата должна быть достаточно веская причина, чтобы не зайти. В коридоре пусто и темно – только дверь в кабинет отца приоткрыта, и узкий луч света оставляет ярко-желтую, слепящую полосу на стене и полу. Цзюэ Мэй успевает услышать отзвук шагов и заметить уголок светло-голубого пальто брата, мелькнувшего в щели.
Мгновение. Два. Три.
– Что. Это. Такое?!
Голос бьет плетью, наотмашь, без предупреждения. Цзюэ Мэй застывает, сжимает пальцы, ощущая фантомную боль, ползущую по всему телу. Отец кричал на Цзюэ Мина только единожды. Когда тот выбирал гуманитарное направление. Почему кричит снова?
– Ты хоть понимаешь, что творишь? Что за внешний вид? Ты хочешь опозорить нашу семью? Ваши тела неприкасаемы! Они даны от родителей, от меня и вашей матери! Какое право ты имеешь делать первые попавшие в голову вещи? Ты не помнишь, что я говорил вам о волосах? Что они олицетворяют вашу честь и связь с семьей?
– У меня нет семьи с тех пор, как эта «семья» позволила себе избить Мэй-эра, – слышится вдруг напряженный голос Цзюэ Мина.
– Да как ты смеешь!.. – Голос отца взвивается вверх.
Звук удара.
Звук падения.
До кабинета ровно три шага. У Цзюэ Мэя все еще продолжается наказание, но он уже сам себе разрешил выйти, чтобы узнать, все ли в порядке с братом. И потому, распахнув дверь, врывается в кабинет отца. Огромное пространство с высоким потолком, как всегда, наполнено светом ламп и недовольством. Воздух звенит шумом дыхания.
Отец стоит посреди кабинета, рука не до конца опущена из замаха. Цзюэ Мин полулежит на полу с вызывающе, смело вскинутой головой. На его щеке – наливающийся красным след. И…
Его волосы. Короткие. Едва ли по плечи.
Очередного удара сердца Цзюэ Мэй не слышит. Его заполняет восхищение. Брат однажды обронил, что не чувствует больше дом тем местом, где хочет находиться, что устал подчиняться правилам. Цзюэ Мэй понимает – но он всегда сопротивлялся молча и тихо. Весь же вид брата в эту самую секунду – протест, слишком откровенный, слишком громкий и бесстрашный, вкупе с непозволительной рубашкой. Она ярко-фиолетовая, не его, даже не совсем по размеру, чуть узка в плечах. Подарок Лю Лэя?
Отец мгновенно поворачивается к Цзюэ Мэю, брови его сходятся к переносице. Цзюэ Мэй демонстративно кланяется, не опуская голову.
– Кто разрешал тебе выходить из комнаты? – резко спрашивает отец.
Цзюэ Мэй, как и много дней прежде, не отвечает. Делает шаг к брату под прожигающим взглядом отца поверх прямоугольных стекол очков, по ковру, на который несколько раз опускался на колени, на который падали почти беззвучно использованные розги и о который разбивались яростные слова. И встает за спиной Цзюэ Мина.
– Хорошо, – так и не дождавшись реакции, произносит отец. – Хорошо! Тогда полюбуйся на своего брата. Полюбуйся, во что он одет и какие жалкие огрызки на его голове! Что он должен получить за это?
– Ничего, – выдыхает Цзюэ Мэй.
Первое слово к отцу за несколько месяцев. Ничего. И оно описывает его чувства по отношению к этому человеку.
Лицо отца искажается яростью, проступают желваки. Он приближается, вскидывает руку – и направляет вверх, уже не на брата. Цзюэ Мэй, сделав еще шаг, одним молниеносным выпадом перехватывает его запястье. В сустав вступает болезненный импульс, но он сжимает крепче пальцы, останавливая чужое движение. У отца на самом деле тонкие руки, пусть бьет он сильно.
Отец растерян. Цзюэ Мэй, окончательно очистившись от страха, отталкивает его свободной ладонью. Легко, всего лишь слабым соприкосновением с грудью. Размыкает пальцы. А потом, скользнув в сторону, оказывается у рабочего стола.
– Цзюэ Мэй! – отчеканивает отец. – Объяснись сейчас же!
– Не нужно бить, чтобы показать правоту, – негромко произносит Цзюэ Мэй. – И правоты отца нет.
Внутри пусто. Чистота, белое нутро без мнимой грязи. Связей нет. Цепей нет. Он свободен и собирается стать еще свободнее, подобно брату. У него появился повод уйти, а не сбежать.
Цзюэ Мэй медленно берет со стола нож для бумаг. Отец застывает, так и не сказав то, что, видимо, собирался. Брат смотрит на него огромными глазами, в которых Цзюэ Мэй ловит страх и мимолетное, короткое отражение собственного восхищения. Слегка напитав лезвие ци, он демонстративно отрезает волосы. Черные блестящие пряди стекают у его ног на ковер. Неровно. Неидеально.
«Тело неприкосновенно и дано от родителей, дети не имеют права им распоряжаться. Волосы нельзя стричь, так как это означает разрыв связей с предками и утрату чести. Внешний облик должен быть неукоснительно аккуратен и выражать образец для подражания даже при отсутствии посторонних глаз. Слишком яркое проявление эмоций – ошибка».
Цзюэ Мэй, стоя с криво обрезанными волосами и опуская нож обратно на стол, вымарывает каждую из этих фраз.
Отец задыхается от