– Не сомневался, что ты сможешь завоевать внимание Григория. Для тебя он был идеалом, недосягаемым совершенством, мечтой. Вот только чаще всего мы видим в людях больше, чем в них есть на самом деле. Верим сильнее, чем они заслуживают, относимся лучше, чем стоило бы. Когда человека подчиняют эмоции, он отказывается видеть правду. Но в тот момент, когда она становится очевидной и не замечать её не представляется возможным, она нас ломает. У меня не было цели сломить тебя, но я хотел, чтобы ты встретилась с этой самой правдой, посмотрела на созданный тобой идеал лично, прощупала, уловила каждый изъян и выбоину и, наконец, осознала, что вам не по пути.
– Я всё видела, пап. Мои глаза не были закрыты плотным полотном иллюзий, сквозь который не пробивался свет. И всё в итоге вышло иначе.
– Именно. Но и этот момент был мною просчитан. В тепле любить просто, а ты попробуй в холоде: в горе, в беде, когда весь мир отвернулся, когда страшно и ночь кажется бесконечной. Найди силы остаться, вновь выбрать человека, потому что без него никак. Сможешь? – Не отвожу взгляд, выдерживая его тяжёлый, и понимаю, что пройденные сложности возникли на моём пути отчасти с умелой подачи отца. – Сможешь. Видел. И Лена когда-то смогла: выстояла, выдержала, сдюжила. Такая любовь заслуживает уважения, понимания, восхищения, в конце концов. Даже моего.
– Иногда мне кажется, что мы все для тебя подопытные кролики.
Я не злюсь. В подростковом возрасте, оценивая папу с высоты скупого жизненного опыта, чаще всего внутренне осуждала его действия, но, глядя на маму, без сомнений верившую в него, стала чаще анализировать. Какими бы беспорядочными и неверными ни казались на первый взгляд его действия, в итоге всё складывалось в красивую картинку, в которую идеально вписывался каждый его шаг. Удивительная способность просчитывать чужие действия на деле имела простое объяснение: прекрасное знание личностного поведения и психологии человека. Знания управляют миром, а папа с их помощью направляет людей по заданному маршруту, точно ведая, что каждого ожидает в конце.
– Нет, просто я за исключение ошибок, бессмысленных проб, пустой траты времени. Как по мне, правильно стоит выбрать сразу: мечту, призвание, человека, принципы, идеалы. Тащить этот багаж всю жизнь, ни разу не усомнившись. Я за свободу выбора, но выбрать предпочитаю единожды. Чего желал и тебе.
– Маму ты поставил в такие же условия?
– Мама поставила в такие условия меня.
– Не верю, что тебя переиграла женщина, – касаюсь пальцем кончика его носа, немного надавив. Наш ритуал долгие годы.
– В своём стремлении прибрать к рукам нужное вы с ней похожи. Вот только она… – Наш разговор прерывает вибрация телефона, и папа гипнотизирует телефон. – Четвёртое сообщение от Лены, – вздыхает, прикрыв глаза, – после пятого я могу считаться разведённым человеком.
– Так позвони, – беру смартфон, протягиваю отцу и жду, что он свяжется с мамой. – Или я могу.
– Нет. Она по голосу вычислит, что меня подбили. Будет переживать и уже утром примчится сюда не задумываясь. Лучше завтра. Если, конечно, мой голос будут рады слышать.
– Не надо звонить – напиши. Достаточно сообщения, чтобы успокоить. Можно? – жду разрешения, чтобы провести пальцем по экрану и прочесть личное, к которому мы никогда не допускались. Сухой кивок, позволяющий впервые забраться в папину переписку. – «Не могу дозвониться Тасе, хочу услышать её голос». Пап, это было утром, – с укором смотрю в синие, обдающие ледяным спокойствием глаза, – ты мог ответить. «Костя, прошло шесть часов. Я жду новостей». «Островский, есть важная информация. Но для начала я хочу услышать голос дочери. И твой». Пап, она очень переживает, – цокаю, покачивая головой, в ответ получая едва заметную улыбку. – «У нас будет четвёртый ребёнок», – и лишь прочитав сообщение, замираю, переваривая неожиданную новость.
Готова визжать, но сдерживаюсь, не имея понятия, рад ли он. Отстранённый и совершенно безучастный, исследует белый потолок, словно только что не было произнесено нечто важное и многое меняющее для всех нас. И пока мы оба пребываем в тишине, которую разбавляет лишь тиканье настенных часов, приходит пятое сообщение.
– «Чёртов Парето!» – Я даже читаю эти два слова с возмущением и негодованием, которое старалась передать мама. – Пап, – тихо окликаю его, – ответь что-нибудь, – почти умоляю, примеряя на себя переживания, проскальзывающие в тексте.
– Напиши «я тоже».
Открываю рот, чтобы переспросить, но вопрос не получит должного ответа, поэтому просто набираю то, что он сказал. Через несколько секунд прилетает «Люблю», кажется, такое тёплое и искреннее, что я так и сижу с открытым ртом, не до конца понимая, что сейчас произошло. Лишь на губах папы расцветает улыбка, говорящая о чём-то интимном, связывающем только их двоих.
– Завтра вечером мы будем дома, и ты сделаешь вид, что не имеешь понятия, откуда на моём лице побои. Всё, что произошло здесь, ты, Тася, забудешь, как только мы окажемся в самолёте. – Это не просьба, а приказ от человека, которого я не имею права ослушаться. – Так будет лучше. В первую очередь для мамы. Время сотрёт и твои воспоминания, а сделать это быстрее поможет Яров.
– Я всё поняла, – целую его в щёку, соглашаясь и принимая условия.
Всё, что произошло, – лишь последствия принятого мною решения. А я умею брать на себя ответственность. Этому меня научил отец.
– А теперь иди. Я хочу спать.
Оставляю его в компании монитора и старых настенных часов, крадусь через двор, на минуту задерживаясь, чтобы потрепать за ухо Самсона, и оказываюсь на втором этаже. Раздеваюсь и устраиваюсь под тёплым боком Гриши. Но моё появление замечают, как только холодные ладони касаются горячей кожи мужчины. Он вздрагивает и притягивает меня к себе.
– К отцу ходила? – шепчет, не открывая глаза. – Не вытерпела?
– Да. Всё хорошо, – зарываюсь носом в его шею и жмусь всем телом, улавливая исходящее блаженное тепло. – Представляешь, а папа скоро снова станет папой!
– А возможно, ещё и дедушкой.
Эпилог
Яров
Два года спустя
– Костя, для мужчины слёзы – проявление слабости. – Островский произносит это, не отрывая взгляда от Лены, выкладывающей на его тарелку большой кусок мяса и картошку. – Учись выдержке. – Мелкий после слов отца затихает, уткнувшись носом в тарелку. Поступаю по его