Я отпил шампанского. Холодное, сухое, с ноткой засушенной груши и чего-то минерального — словно лизнул мел. Тут же отрезал себе ещё ломоть багета, мазнул паштетом.
— Кит, — Китти отложила платок. Голос у неё стал чуть глуше, серьёзнее. — Ты ел сегодня вообще что-нибудь?
— Только тосты утром на завтраке, в спешке. Сэл занёс. И на этом, кажется, всё.
Рука сама собой снова потянулась к устрицам. Это было сильнее меня.
— Китти. — Я положил вилку. Посмотрел на неё через стол. — Давай-ка кое-что обсудим.
Она замерла. Поняла, что сейчас будет не про устриц.
— Ты понимаешь всю серьёзность своего решения?
— Какого?
— Не валяй дурака. Того, что ты приняла десять минут назад. На моих коленях.
Она опустила глаза в бокал. Чуть-чуть. Полсекунды. Потом подняла.
— Понимаю.
— Не уверен, что до конца. — Я подался вперёд, локти на стол. — Послушай меня. Я не смогу на тебе жениться, если ты забеременеешь. Не потому что не хочу. А потому что не имею права. Я веду очень рисковую жизнь, Китти. Очень. То, что я три недели пробыл в окружной тюрьме, — это, поверь, ещё цветочки. Будут истории и поинтереснее. Не дай бог, конечно. Но «не дай бог» — это не страховка.
— Я знаю.
— Подожди. Это «знаю» — оно ведь у тебя пока в теории. Хьюз подталкивает меня на войну с Херстом — это один из самых богатых людей этой страны, у него армия адвокатов и связи в ФБР. Дальше — Вашингтон. Сенаторы, конгрессмены, комиссия по нравственности. Меня могут посадить, могут убить…
Я осёкся.
— … И тогда — ты остаёшься одна, — закончил я. — С ребёнком на руках. И весь этот Голливуд, что сейчас к нам заявится, с тобой перестанет разговаривать. Просто потому, что «фабрика грез» — лицемерна до самой последней актриски в массовке.
Китти сложила руки на коленях.
— Послушай меня теперь ты. — Голос у неё был ровный, без надрыва. — Мне тридцать два года. Я родилась на Брэндон-стрит, мать рожала меня на кухонном столе, потому что в больнице не было мест. Я с шестнадцати лет работаю. Я с двадцати трёх знаю, что такое «недостача в кассе» и как её закрыть из своего кармана. Я повидала в своей жизни мужчин и видела, какие из них получаются мужья. Хороших — двое из десяти. Это статистика, Кит, я с цифрами работаю.
Я молчал.
— Мне пора рожать. — Она это произнесла спокойно, как «мне пора в банк» или «мне пора заехать в типографию». — Через пять лет будет поздно. Через семь — точно. И знаешь что? Я не хочу рожать ни от милого парня из бухгалтерии «Лос-Анджелес Таймс», ни от ирландца-полицейского с пенсией. Я хочу ребёнка от тебя. Мальчика. Очень хочу мальчика, Кит.
— А если получится девочка?
— Девочка тоже будет отлично. — Она улыбнулась, чуть криво. — С девочкой я, может, даже лучше управлюсь. Меня мать всему научила.
Я выдохнул.
— Ладно, — сказал я. — Раз так. Если у тебя сейчас овуляция…
— У меня сейчас овуляция. Я считала.
— … То нам бы ещё пару-тройку раз надо. На неделе. Чтобы с гарантией.
Китти засмеялась.
— Кит. В этом деле гарантий нет. И не бывает. Это тебе не оборотный капитал считать. Это, дорогой мой, биология. Сработает — слава Богу. Не сработает с первого раза — попробуем со второго.
Я хмыкнул. Налил себе ещё шампанского.
— Ты точно все просчитала? Я смогу обеспечить тебя и ребенка, но я не буду верным парнем, который всегда рядом.
— Нельзя в жизни получить все. Но можно получить нужное.
Я на автомате подвинул наполненный бокал к Китти. Но она мягко накрыла его ладонью.
— Нет, Кит. Мне теперь не стоит алкоголь.
Я замер.
— Уже так все серьезно?
— Совершенно. Я решилась.
Я задумчиво покрутил бутылку во льду. Что-то у меня в груди тихонько сжалось — не страх, не радость, а какое-то новое, незнакомое чувство. Подчинение? У женщин ведь огромная власть. Репродуктивная. Просто она не видна сходу.
— Тогда я пью один, — буркнул я. — За тебя. И за…
— Не загадывай. Плохая примета.
— Откуда у вас, ирландцев, такие приметы?
— Оттуда и у всех.
Я отхлебнул шампанского, потянулся за вилкой — добить последнюю устрицу, — и в дверь постучали. Не громко, не настойчиво.
Китти быстро провела пальцем под нижним веком, проверяя, не съехала ли тушь, ещё раз глянула в зеркальце пудренице, защёлкнула её, спрятала в сумочку. Поднялась — и вот тут я мысленно ей зааплодировал. За четверть секунды она из размякшей, тёплой, разнеженной любовницы превратилась в подтянутую, собранную мисс Кларк, финансового директора издательства. Платье поправлено, волосы пятью движениями уложены за уши, плечи прямые. Профессионалка.
Открыла, за порогом стояла Полли.
Её взгляд скользнул сначала по Китти — задержался на полсекунды на её слегка покрасневших щеках, на чуть припухшей нижней губе. Потом перешёл на меня. По галстуку. По воротничку. По столу — на котором лежала разорённая мной батарея устриц и тарталеток, и одна бутылка «Дом Периньона» так и осталась с открытой пробкой и с одним полным бокалом.
Полли всё это считала за секунду. Я почти услышал, как у неё в голове защелкал калькулятор и она нас просветила рентгеном.
— Народ собирается уже, — сказала она ровным голосом, обращаясь как бы сразу к нам обоим, но глядя только на меня. — Хорошо бы тебе, Кристофер, выйти к публике.
— Иду, — сказал я, поднимаясь. — Полминуты.
* * *
К девяти вечера «Мокамбо» гудел так, что попугаи в вольерах заткнулись и забились в дальние углы своих клеток. Латинский оркестр сменил мелодию на самбу. Зайки крутились в центре с разными партнёрами — Камилла с Тони Кёртисом, который, как выяснилось, неплохо двигался; Кристи с Дином Мартином, который двигался ещё лучше; Сью с Джерри Льюисом, который топтался и давил ноги, но явно смешил её до колик. Уайлдер с женой Одри сидели за нашим столиком, и Билли мне рассказывал какие-то жуткие истории из недавних съёмок «Стейлаг 17». Что-то ужасное про войну, лагерь нацистов… Шелли Уинтерс, выпив пару бокалов, начала громко обещать Полли, что собирается «через