Ближайшего беса херувима достал мечом. Быстрый удар — снизу вверх, почти без замаха — и клинок рассек темную тушу наискосок, от плеча к бедру. Беса швырнуло вниз — он проломил кроны и рухнул где-то за холмом с треском, от которого вздрогнули стволы.
Второй налетел сбоку — раскрыл пасть, и из глотки ударила раскаленная струя. Алое пламя Хаоса потянулось к херувиму, срезая ветки. Тот не уклонился — подставил левую руку, и огонь ударил в ладонь и рассыпался искрами, не причинив вреда.
Херувим встретил беса, перехватил за плечо и швырнул вниз. Тот ударился о склон холма, проехался по траве, оставляя за собой уродливую неровную борозду — и замер.
Третий попытался удрать. Заложил вираж, сложил крылья, нырнул за деревья — но не успел. Два ослепительно-белых луча ударили из глазниц херувима, прочертив в просвете между деревьев раскаленные полосы, от которых хвоя на ближайших соснах осыпалась пеплом. Лучи перехватили беса в полете, разрезав надвое — легко, будто того и не защищала налитая мощью аспекта бронированная шкура, не уступающая крепостью доспехам из кресбулата.
Обе половины рухнули в лес, кувыркаясь и дымясь, а херувим уже добивал последнего противника — того, что копошился на склоне, силясь подняться. Опустил взгляд — спокойно, без спешки — и лучи прошли наискосок, от макушек деревьев к земле.
И по пути перепахали склон холма — тот самый гребень, где почти не росли деревья и куда Шереметев хотел направить грузовики.
Трава вспыхнула и погасла. Борозда от лучей тянулась метров на сто — ровная, оплавленная, толщиной в человеческое бедро — а может, и больше.
Херувим расправил крылья — и взмыл вверх. Набрал высоту в три взмаха и исчез за соснами на северо-востоке, оставляя за собой тишину и обугленные ветки.
Я обернулся. Шереметев не сдвинулся с места. Не удрал, не спрятался за дерево, даже не присел — все так же стоял с белым как бумага лицом. И только через несколько мгновений смог заставить себя полезть в боковой карман — за портсигаром.
Пальцы не слушались — портсигар выскользнул и упал в мох. Шереметев нагнулся, поднял, попытался открыть, но так и не смог — руки тряслись.
— Матерь милосердная, — выговорил он наконец. Голос был ровный — выучка все-таки сказывалась — но на полтона выше обычного. — Я и подумать не мог… Что это было? Кто? Этот ваш херувим, или?..
— Это Тайга, ваше сиятельство. — Я с улыбкой похлопал Шереметева по плечу. — Вы скоро привыкнете.
Глава 25
— Наклонитесь вперед, ваше сиятельство. Вот та-а-ак, осторожно… А то и штаны запачкаете!
В голосе Сокола было столько участия и сострадания, что я на мгновение даже поверил — он и правда от всей души переживает за драгоценное здоровье главы телеграфного агентства.
Самого Шереметева, впрочем, такая забота не впечатлила. Он обернулся, мазнул по нам мутным взглядом, снова склонился над поваленным деревом, на которое опирался обеими руками — и продолжил освобождать желудок от съеденного недавно завтрака.
— Ну вот, — едва слышно вздохнул Сокол. — Запачкал все-таки… А я говорил!
Шереметеву приходилось хуже всех. Привыкший к изысканной столичной кухне организм категорически отказывался существовать в нынешних условиях. Жихарь по праву считался одним из лучших кашеваров на всем Пограничье, однако даже его стряпня в графском теле задерживалась от силы на полчаса — а потом покидала тем же путем, что вошла, и порой с такой скоростью, что бедняга едва успевал убраться от костра.
Впрочем, остальным приходилось немногим лучше. Когда мы забрались на полсотни километров за рубежные камни, Тайга, видимо, решила, что головной боли и слезящихся от небесного света глаз недостаточно — и добавила к ним тошноту. Первые сутки дались особенно тяжело: экспедиция прошла втрое меньше обычного, и по ночам люди спали от силы по несколько часов, ворочаясь на земле или в кузовах грузовиков.
Кто-то стонал, кто-то ругался шепотом, а остальные просто лежали с открытыми глазами и смотрели в брезентовый потолок палатки, прислушиваясь, как за тонкой тканью дышит и ворочается таежная ночь. Не темная и уже не холодная — однако такая же суровая и опасная, как и зимой.
Поначалу мне тоже приходилось нелегко — но, как ни странно, именно здесь, в паре сотен километров за Невой, я вдруг почувствовал себя лучше. То ли привыкшее к нагрузкам тело по неведомым причинам решило распечатать оставленный на черный день стратегический запас, то ли фон, который здесь нарастал буквально с каждой сотней шагов, пробудил внутри что-то доселе дремавшее.
Наверное, вернулась еще одна часть силы Стража — как всегда неожиданно и резко, рывком приподняв меня еще на пару ступенек над простыми смертными.
Тело менялось. Мышцы стали еще тяжелее, суставы перестали болеть после ночи на жесткой подстилке, и даже голод и жажда почти исчезли, хоть дорога даже в кузове грузовика отнимала уйму энергии. Усталость, которая накопилась за несколько дней, ушла, уступив место ровной и спокойной готовности ехать или идти, сколько потребуется.
Резерв маны увеличился чуть ли не вдвое — и теперь без труда вмещал избыток дармовой энергии, которая по-прежнему лезла в Основу из пропитанного магией воздуха. То, от чего еще пару дней назад ломило виски, теперь ощущалось как легкий и даже приятный гул — не помехой, а топливом для аспектов.
Наверное, поэтому меня больше не мучила ни тошнота, ни головная боль. И даже льющийся с неба свет перестал жечь глаза. Не исчез, конечно — но отодвинулся куда-то, как шум ветра или голоса местной живности вдалеке, на которые уже не обращаешь внимания.
Но остальным было куда тяжелее. И обычным людям, и Одаренным каждый километр на север стоил немалых усилий. Гридни, солдаты и вольники на привалах буквально падали с ног, а некоторых мне приходилось вытаскивать из кузова грузовика за шиворот — сами выбраться бедняги уже не могли. Даже Сокол с Рахметовым — матерые вояки — превратились в бледные тени прежних себя и с утра поднимались с зеленоватыми лицами, на которых было написано единственное — искреннее и горячее желание вернуться туда, где небо не пытается выжечь им глаза.
Сносно держались только Галка, Жихарь и, как ни странно, Борменталь. Ученик Воскресенского не отличался особой силой Дара, не был опытным путешественником или метким стрелком, зато обладал не только живым умом исследователя, но и поистине железным здоровьем. Оно позволяло ему по несколько километров шагать со мной наравне, когда приходилось идти пешком, чтобы разведать путь для грузовиков и внедорожников.