Надежда Васильевна, поправив очки, уже раскладывала тетради на столе.
— Гаранин, — неожиданно обратилась она ко мне, — раз уж ты зашёл последним, значит, не слишком спешил на мой урок? Вот и отвечать у доски будешь первым. Поделишься своими мыслями об образе Печорина?
Я замер: садиться ли мне за парту или вот так, прямо с порога, начать отвечать? Почувствовал, как взгляды одноклассников сочувственно устремились на меня. Но теперь, с моей феноменальной памятью, я мог не просто рассуждать — я мог цитировать страницы наизусть, анализировать каждую черту характера героя, каждую его фразу.
— Надежда Васильевна, — начал я, чувствуя, как уверенность наполняет меня, — Печорин — это человек, который…
Я так и остался у доски, чувствуя на себе выжидающий взгляд Ленки и любопытство остальных. Сумку поставил чуть в стороне, чтобы не мешала, и сосредоточился. Система работала безупречно: в голове, как на киноэкране, развернулся текст Лермонтова. Я готов был цитировать главы, чеканя каждое слово, но вовремя прикусил язык.
«Рано, Лёха, — осадил я сам себя. — Не стоит вываливать всё и сразу, а то решат, что я вундеркинд, и затаскают по олимпиадам. А оно мне надо? Мне бы сейчас деньжат подзаработать, а не соловьем разливаться про офицера русской армии».
Поэтому я начал отвечать неторопливо, нарочно вставляя в речь ученические «э-э» и «ну-ка».
— Печорин… — я сделал вид, что мучительно вспоминаю фамилию одного из героев. — Он, Надежда Васильевна, человек сложный. Вроде и офицер, и храбрый, а вот покоя себе найти не может. Как там… «скука — болезнь нашего времени»?
Я специально приписал Печорину пару мыслей, которые принадлежали скорее самому автору, и разок специально «запутался» в хронологии кавказских событий. Надежда Васильевна внимательно слушала, подпирая подбородок ладонью.
— Ну, в целом верно, Алексей, — вздохнула она, когда я замолчал. — Хотя с датами ты и намудрил. Но на фоне прошлых твоих ответов, да и учитывая, что не мычал, как обычно, это твёрдая четвёрка. Садись.
Звонок оборвал последний на сегодня скучный урок географии, и школа вмиг наполнилась топотом сотен ног. Мы привычно встретились у дверей вестибюля.
— Ну что, Лёха, — Мишка на ходу поправлял школьную форму, сияя как начищенный самовар. — Танцы завтра! Идем хоть билеты купим.
Дождавшись, пока Ленка наговорится с подругами, мы отправились в сторону ДК. Ленка шла рядом, закинув сумку на плечо. Она сегодня была какой-то особенно задумчивой, лишь изредка поглядывая на меня с той самой загадочной улыбкой, которую я приметил ещё на литературе.
Возле ДК имени Дзержинского было не протолкнуться. Весь асфальт перед входом хрустел под ногами шелухой от семечек. Над толпой стоял густой гул, перемешанный сизым дымком «Беломора».
Очередь в кассу извивалась по ступенькам, как живая. Кого тут только не было: и наглаженные десятиклассницы с бантиками, и хмурые пацаны с окраин в широченных кепках и мятых олимпийках. Всех собрал субботний вечер.
— Слышь, Митяй, — донеслось откуда-то из хвоста очереди. — Эти, «Синие гитары», они правда «Битлов» играют?
— Да зуб даю! — ответил голос погрубее. — Пацаны с общаги рассказывали: у них там гитары чешские, «Иоланы». Такой звук дают — закачаешься!
Мишка глянул на очередь и сразу скис, поправив очки:
— Ничего себе народу! Лёх, как думаешь, нам хватит? А то на кассе, если что, запросто могут окошко захлопнуть — и гуляй, Вася. Скажет: «Учёт», и всё.
Ленка Лосева, наоборот, расцвела. Она плыла сквозь толпу, как парусник, ловя на себе взгляды — от восторженных до завистливых. Парни постарше провожали её долгими свистами, но, натыкаясь на мой тяжёлый взгляд, быстро отворачивались.
В очереди то и дело вспыхивали перепалки:
— Эй, волосатый, куда прёшь? Тебя тут не было!
— Я за тем парнем в вельветовой куртке стоял! Вон у него спроси!
Воздух вокруг буквально вибрировал от предвкушения. Для местной молодёжи субботние танцы были чем-то бо́льшим, чем просто прогулка. Настоящее окно в другую жизнь — с ярким светом, громкой музыкой и законным поводом пригласить на медляк ту самую девчонку, о которой мечтаешь всю неделю.
Минут через пятнадцать толкотни в пахнущей одеколоном и дешёвым табаком очереди мы наконец добрались до заветного окошка. Кассирша — грузная тётка с высоченным начёсом и ядрёно-синими тенями на веках — глянула на нас, как на пустое место.
— Чего встали? — проскрипела она, отрываясь от рулона розовых билетов. — Живее давайте, не задерживайте!
Мишка суетливо выгреб из кармана мятые рубли и мелочь:
— Нам три… то есть четыре! — поправился он, покосившись на меня. — Четыре билета.
— Ишь ты, богач, — хмыкнула кассирша, ловко оторвала билеты и сунула в окошко. — Держи. Проходите, не толпитесь. Следующий!
Когда мы отошли подальше от бурлящей очереди, Мишка с видом факира разложил на ладони четыре картонных билета. На них гордо красовалась печать ДК и цена — «50 коп.».
— Есть! — выпалил он и победно взмахнул кулаком. — Лёха, завтра будем зажигать на танцплощадке!
Ленка аккуратно взяла свой билет, спрятала его в потайной кармашек сумки и посмотрела на меня. От утренней задумчивости не осталось и следа — в глазах светилось предвкушение, чистое и лёгкое, как газировка с сиропом из автомата.
— Слушай, Миш, — она хитро прищурилась. — А четвёртый билет для кого? Неужели решил Коровкину позвать, чтобы Лёха не скучал?
Мишка мгновенно залился краской и принялся что-то мямлить про «запасной вариант». Я только усмехнулся.
В субботу наша квартира наполнилась характерным шипением утюга и клубами пара. Я соорудил временную гладильную доску, расстелив на кухонном столе старое одеяло и накрыв его простынёй. Мои единственные «выходные» брюки требовали особого внимания.
На штанину я положил мокрую марлю. Тяжёлый утюг с чёрной эбонитовой ручкой медленно набирал жар, но как только его подошва коснулась ткани, по кухне разнёсся знакомый запах горячего хлопка.
— Лёшка, смотри, не припали! — донёсся из комнаты голос бабушки. — Новые-то не скоро купим, береги вещь.
Я не отвечал, сосредоточенно ведя утюгом. Здесь важна была твёрдая рука: чуть дрогнешь — и стрелка пойдёт «косить». Я давил всем весом, припечатывая край так, чтобы он стал острым, как бритва. Проведя пальцем по готовому шву, я удовлетворённо хмыкнул — об него, кажется, можно было порезаться.
На кухню заглянул отец.
— Стрелки — во! — он одобрительно поднял большой палец. — Только про туфли не забудь. Лицо мужчины — это его обувь.
Я повесил брюки на спинку стула, любуясь идеальной линией. В зеркале прихожей я увидел своё отражение: под тонкой тканью батника бугрились мышцы, которые ещё неделю назад были едва заметны. Начистив туфли до зеркального блеска, я полностью облачился в «парадное» и остался доволен результатом. Осталось только сгонять в