– Огнестрельных.
– …ранений. Обветрим…
– Осмотрим.
– …перцем…
– Боже, это мое любимое. Сердце.
– Проверим, нет ли затупа.
– Слишком поздно. Закупорки.
– …Кар-р, идиократия…
– Это просто песня. Кто-нибудь, дайте премию по стихосложению этому парню Акоцелле, срочно.
Гофман знала, что в РДДУ ее называли «Поэтесса». Она не была глухой. Однако эта шутка была не в ее адрес. Элизабет О’Тул тихо рассмеялась, и в уголках ее глаз появились морщинки. Гофман была рада видеть такую реакцию. Она понимала, что смех – необходимое средство для расслабления большинства людей. Прошло сорок восемь часов с тех пор, как улыбнулся хоть кто-то, и это начало беспокоить даже Гофман.
В деле 129-46-9875 на тот момент не было ничего нового. Те же новости о Них, как и везде, уже 300 642 раза за последние два дня. Единственной примечательной деталью отчета (помимо его дурацкого распознавания) был таймкод. Гофман положила отчет в папку с данными и прикрепила наклейку с аккуратной пометкой красными чернилами: «00:00». Следующее сообщение, которое ССДС зарегистрирует четыре с половиной часа спустя, будет помечено как «04:21». И так далее, новая организация для новой эпохи. Это принесло Гофман такое же облегчение, как Элизабет О’Тул – смех.
Ярлык «00:00» произвел на коллег совершенно иной эффект. Вместо того чтобы увидеть отправную точку, они увидели начало конца.
– Раньше я каждый год, когда начинались праздники – примерно в это время, – отмечал, что пережил еще один год, понимаешь? – сказал Джон Кэмпбелл с задумчивой гримасой. – Тогда я все говорил себе: «Что ж, это хорошо, но буду ли я здесь в следующем году?» В этом и был смысл. Беспокойство о завтрашнем дне поддерживало.
Гофман знала, что у Джона Кэмпбелла не все в порядке со здоровьем, за последние два года он потерял ребенка из-за лейкемии и развелся с женой. Это подорвало его. Он почти ничего не ел, перебиваясь кофе. Хотя Кэмпбелл остался, один из четырех, что произвело впечатление на Гофман, она знала, что он будет следующим, кто уйдет. Ее это устраивало. Она с нетерпением ждала этого. Джон Кэмпбелл всегда вставал слишком близко к ней.
– Будет ли кто-то из нас здесь завтра? – Элизабет О’Тул вытерла слезы. Гофман поймала себя на том, что ей жаль, что она не увидела, как они льются.
– Именно это я и хочу сказать, – настаивал Джон Кэмпбелл. – Если завтра не наступит, мы останемся наедине со своими ошибками. Со всем, что сделали до того, как Поэтесса перевела часы на 00:00:00. Мы будем смотреть на эти ошибки. Без надежды на наступление нового дня. Понимаете, о чем я говорю? Это огромная расплата за все, что мы когда-либо делали неправильно.
– Похоже на церковь, – пробормотал Терри Макалистер.
– Что ты имеешь в виду? – уточнил Джон Кэмпбелл.
– Разве не об этом говорят в церкви? Ты грешишь, попадаешь в ад, и Сатана выставляет твои грехи напоказ, как в том старом телешоу.
«Сериал “Это ваша жизнь”», – подумала Гофман. Ей нравились старые телешоу. Она смотрела их, серию за серией, в перерывах на еду и туалет, пока либо не наступала полночь – пора было ложиться спать, – либо в сериале не заканчивались эпизоды, и тогда Гофман переключалась на другую программу.
– За исключением того, что мы не попали в ад, – сказал Джон Кэмпбелл. – Мы все еще здесь.
– Но и они тоже, – ответил Терри Макалистер.
– Значит, они забрали его у нас! Обещание, что после смерти мы сможем попасть в лучшее место. Они… они… они говорят нам «нет». Это конец. Конец.
– Прекрати, – сказала Элизабет О’Тул. – В твоих словах нет смысла.
– Жизнь была подарком судьбы. – Джон Кэмпбелл вцепился в спинку стула Гофман. Она чувствовала его горячее дыхание и желала, чтобы он поскорее ушел. – И этот подарок принадлежал нам. Только мы можем забрать его. Это наш выбор. Не Их.
Джон Кэмпбелл ушел двумя днями позже. Гофман считала, что он покончил с собой. Она не испытывала сожаления. Он все равно не выжил бы. Вскоре после этого Элизабет О’Тул заявила, что наступил конец света, а Терри Макалистер ответил, что если это правда, то какого черта они здесь околачиваются, когда у него дома есть хорошая текила? Несмотря ни на что, Элизабет О’Тул улыбнулась. Они могли пожить вместе, хотя бы недолго.
Спросив Гофман, не хочет ли она поехать с ними, Элизабет О’Тул добавила:
– Единственное, что у нас осталось, – это обязательства перед самими собой.
Гофман оценила это. Она посмотрела на покрасневшие глаза Элизабет О’Тул, ввалившиеся глазницы и спутанные волосы. Она не будет скучать по этой женщине, но пожелает ей всего наилучшего. Элизабет О’Тул всегда защищала Гофман, когда другие насмехались над ней. Гофман знала это. Она не была глухой.
Когда Терри Макалистер и Элизабет О’Тул выходили, Гофман мельком увидела улицу. Опавшие листья летели, добавляясь к кучам мусора, скопившимся за пять дней без уборки улиц. Движение на улицах было явно затруднено. Самым тревожным зрелищем была мертвая лошадь, свернувшаяся вокруг пожарного гидранта. Гофман захотелось пойти посмотреть на это. Она никогда не видела лошадей вблизи. Но у лошади не было туловища. У нее были только ноги, голова и позвоночник.
У Бюро переписи населения, частью которого являлось РДДУ, с 2006 года имелись офисы в Сьютленде, штат Мэриленд, и, хотя другие филиалы переехали в эти штаб-квартиры, РДДУ оставалось в Вашингтоне. Это стало большим облегчением для Гофман. Изменение распорядка дня расстраивало ее, даже мысль о двух автобусах, на которых придется добираться до Сьютленда, вызывала у нее дурноту. Другие надеялись на переезд, жалуясь на офисное здание – небольшую двухэтажную бетонную коробку в стиле функционализма без окон, украшенную абстрактными конструкциями из кирпича и железа. Гофман никогда не задумывалась об архитектурных достоинствах здания, пока не заперла дверь за Терри Макалистером и Элизабет О’Тул и не загородила ее мебелью.
Офис РДДУ представлял собой неприступный бункер.
Гофман побродила по зданию. Она никогда не делала этого раньше, никогда не была любопытной, но в подвале, внутри кладовых и холодильников, она обнаружила огромные залежи скоропортящихся продуктов и ошеломляющие запасы воды в бутылках. Несмотря на то что Гофман было неудобно покидать рабочее место, она посвятила целый день составлению каталога продуктов. По ее оценкам, на эти запасы она могла бы прожить двадцать два года.
Только через несколько часов, вернувшись на свое обычное место, Гофман смогла определить, что чувствует: безмятежность абсолютного уединения. Возможно, она больше никогда не встретится лицом к лицу с другими людьми. Это наполнило Гофман такой легкостью, какой она никогда не испытывала. Избавленная от неприятной жары, телесных запахов, резких голосов, режущих глаз нарядов, непредсказуемых поз и непонятного сексуального напряжения