Mi corazón
10. Благородных кровей
«Я до сих пор сплю», – подумала Грир Морган.
Лучше всего в трейлерном парке «Саннибрук: прибежище как дома» получались шоу на рассвете. Иначе почему местные называли его «Последним прибежищем»? Грир зарычала, огорченная прерванным сном, и похлопала себя по ушам. Обе затычки выпали, а это значило, что сон был неспокойным. Грир слышала легкий дождь, хотя день казался ярким, как огонь. Вчера поздно вечером, возвращаясь домой, она забыла повесить старый коврик на окно спальни, чтобы не пропускать свет. Она снова натянула маску для сна на глаза. Ремешок разболтался, и свет лился прямо под маску. Грир знала, что у нее чертова уйма проблем: плохие оценки, беда с мотивацией, отсутствие машины, – но она готова была забыть обо всем навсегда ради того, чтобы хоть раз хорошенько выспаться.
В голове у нее гудело от звуков доносящейся снаружи перебранки. Женщина орала на мужчину, а он все больше уходил в отказ и злобу. «Мисс Джемиша, – подумала Грир, – мисс Джемиша». А может, сеньорита Магдалена. И та и другая орали одинаково. У обеих были мужчины-бездельники, которые просиживали задницы на ступеньках, либо пьяные и счастливые, либо трезвые и угрюмые.
Однажды, когда Грир возвращалась домой из школы, мужчина мисс Джемиши, которого Грир за его берет «Кангол» про себя прозвала Сэмюэлем Хеллом Джексоном (сокращенно Сэмом Хеллом), прокричал ей:
– А ты подросла, Грир, детка!
У сеньориты Магдалены же был низкий гондурасец в ковбойской одежде, которого Грир прозвала Хосе Фрито (хотя она знала, что предубеждение – это плохо). Хосе Фрито, похоже, знал только два английских слова: «Иди сюда». Эти слова приводили ее в ужас. «Иди сюда».
Грир вспотевшим локтем прикрыла глаза от яркого солнца. Ее сон был хорошим. Она зацепилась за мелькнувший образ. О да. Не столько сон, сколько воспоминание. Прошлая ночь. Вечеринка у Реми на Хеллоуин. Подвал. Касим. Грир позволила себе погрузиться в теплую нугу воспоминаний. Падает лифчик, с губ рвется давно сдерживаемый стон, Касим разгорячен, от пупка вниз – дорожка волос. Слюна – как горячая смазка. Потребность прижаться друг к другу бедрами и почувствовать пульсацию вен.
Как далеко они зашли? Грир ощупала себя: засосы, боль в груди, какой-нибудь дискомфорт внизу? Но нет – они не продвинулись дальше того, чтобы засунуть руки друг другу в штаны. Их удерживала не застенчивость, а атмосфера вечеринки: девушки бегали взад-вперед по ступенькам подвала, люди проходили каждые пять секунд, везде камеры наблюдения.
Они с Касимом обязательно все сделают. И если Касим однажды станет таким же апатичным и злобным, как Сэм Хелл или Хосе Фрито, это не будет иметь значения. Грир уже давно не будет в живых. А пока она будет потакать своим желаниям так часто и усердно, как только сможет.
Желание – вот что толкало ее вперед. В школе Грир было нечего желать. Будучи прилежной ученицей в средней школе, она наконец-то приняла роль, которую учителя предписали чернокожей девочке из «Последнего прибежища»: непокорной, любящей поспорить, ленивой, распутной. Они сами выбрали эти характеристики, и Грир изо всех сил старалась воплотить их, напуская на себя презрительный вид: «Ну, что еще?» Восторженные возгласы и «дай пять» друзей были временным стимулом, и в конце концов она осталась одна, глядя на неприступные стены ямы с провальными оценками.
Грир бы так и осталась на дне, если бы не ее папа. Фредди Морган невероятно часто отпрашивался у шефа, чтобы вместо работы посетить кабинет завуча. Маленькое кресло придавало его крупному телу кроткий вид, что идеально подходило для жалких просьб. Видите ли, потеря матери и дома травмировала бедняжку Грир. Фредди Морган унижался, потому что у него было свое желание. Лучшая работа, а значит, лучший дом, а значит, лучшая жизнь. Он напрягался, как вол в ярме, чтобы добиться своего, независимо от того, дергали ли его за уздцы руководители или завучи.
Грир хотела бы презирать отца, но не могла не уважать его: он делал то, что должен был делать. Кого еще уважать? Мать? У Вены Морган было желание, ну да – потребность в материальных благах. Работая горничной, она столько всего украла из домов, в которых убиралась, что за год ее трижды сажали в тюрьму. Теперь она сидела в тюрьме «Зимородок» в Айове, и Грир уже почти забила на это.
Мать на примере научила, что потакание желаниям может быть губительно, и Грир смогла найти обратный пример в своем младшем брате Конане, который подвергался моральному и физическому насилию. Ни в школе, ни дома он не проявлял признаков эмоций и почти ни с кем не общался. Всю ночь Грир слышала, как он играет в видеоигры на своей старой консоли. Чтобы избежать стычек, Конан приходил в школу на два часа раньше и выглядел таким же убитым, как коллеги Фредди Моргана, идущие, ссутулившись, к заводу HortiPlastics, на котором работало полгорода. Конан, вероятно, представлял, как в конце концов окажется там же и сборочный конвейер унесет то, что осталось от его мечты.
Грир было больно видеть, как брат лишается того огня, который питал ее. Мальчишки-забияки сталкивали Конана с лестницы, плевали ему в волосы и, если верить слухам, поступали гораздо хуже. Она понятия не имела, как Конан стал школьным изгоем. Должно быть, все дело в его бесхитростном круглощеком лице. В их школе, расположенной в ста пятидесяти километрах к северу от Канзас-Сити, учились самые разные ученики, но вирус расовой вражды нужно было куда-то девать – так почему бы не в воронку, удобно расположенную в горле Конана Моргана?
Лучшее, на что могла надеяться Грир, – что псевдоопустошенность Конана компенсировали грезы наяву, такие же приятные, как у нее. Выпирающие ребра Касима были последним воспоминанием, которое унесло ветром, как простыню с бельевой веревки.
Снаружи раздались по меньшей мере четыре голоса. Может, мисс Джемиша и сеньорита Магдалена обменялись упреками в адрес Сэма Хелла и Хосе Фрито? Грир так не думала. Один из голосов, высокий и настойчивый, точно принадлежал мистеру Вилларду, руководителю клуба «Саннибрук», куда мог вступить каждый житель «Последнего прибежища». Клуб заседал ежемесячно, чтобы, как писали в рекламе, «обсудить проблемы и поделиться идеями».
С точки зрения Грир, обсуждать означало ругаться, а делиться – обвинять. Даже когда членам клуба «Саннибрук» удавалось о чем-то договориться, у них не было абсолютно никаких полномочий, чтобы подать петицию владельцам парка. На асфальте были такие глубокие выбоины, что в них играли дети. Дворы затапливало при малейшем дожде, и тогда всплывали не только нечистоты, но и использованные иглы и пакетики из-под