Грир повторила единственные разумные слова мистера Вилларда:
– Убирайся.
Жалобное мычание заставило ее повернуться к куполу для лазания. Женщина, лежащая под ним, еще боролась. Голые загорелые руки торчали из-под хлопчатобумажной ночной рубашки, не подходящей для осеннего холода. Грир не могла оставить женщину там, под дождем. Готовая в случае чего быстро позвонить в службу спасения, она подбежала поближе, осторожно обходя столбик, оставшийся от качелей. Возвышавшийся на полметра над землей, он стал причиной сотен разбитых коленей у детей.
Это была мама Шоу, женщина семидесяти с чем-то лет, завсегдатай клуба «Саннибрук», самый бесполезный его член. Ее сладкозвучный ямайский акцент привлекал внимание. Учитывая, какую пургу она несла, это было даже прискорбно. Когда мистер Виллард обсуждал благоустройство, мама Шоу сетовала на дьявольскую музыку из соседних домов. Когда обсуждали борьбу с проституцией, жаловалась на собачьи какашки. Она вечно кричала из своей спальни, расположенной так близко к игровой площадке, что ей достаточно было высунуться из окна с сигаретой в руке, чтобы включиться в игру. До этого момента Грир не помнила, почему мама Шоу не выходила из дома.
Два года назад ей ампутировали ноги.
Грир слышала, что у нее диабет. Она не раз видела, как санитары больницы укладывали безногую женщину на носилки. Однажды Грир забирала почту, когда они приехали, и, хотя старалась не смотреть на маму Шоу, разделанную, как бифштекс, она слышала, как санитары отпускали шуточки, будто женщина, которую они несли, была уже мертва и ничего не слышала. В том, как они произносили «Их» и «Они», было что-то мерзкое.
– На Их месте, – сказал один, – я бы оставался в больнице столько, сколько мог.
– Эй, мы же Их помощники, – сказал другой. – Может, Они умнее, чем кажутся.
Теперь мама Шоу лежала снаружи, лицом вниз, в ночной рубашке, обнажавшей обрубки бедер. Трава под куполом давным-давно была вытоптана; из сжатых кулаков мамы Шоу сочилась грязь. Грир огляделась и обратила внимание на улики: размытые дождем брызги крови на ступеньках трейлера мамы Шоу и борозду, похожую на след от саней, оставленную на мокрых листьях. Маму Шоу никто сюда не бросал. Она сама добралась.
Почему, черт возьми, никто ей не помог?
Грир опустилась на колени. Ее спортивные штаны промокли насквозь. Она положила телефон на влажную землю, на экране высветились три обнадеживающие цифры. Это был последний раз, когда Грир прикасалась к нему.
– Мама Шоу, – сказала она, – это Грир Морган. Я вытащу вас отсюда, ладно?
С хлюпающим звуком мама Шоу оторвала лицо от грязи. Ее жидкие седые волосы прилипли к коже. Глаза, уже пораженные катарактой, полностью побелели; черные зрачки подернулись слизью, но она сфокусировала взгляд на Грир. Жилы на ее шее натянулись, и мама Шоу открыла рот так широко, что Грир испугалась, как бы у нее не отвалилась нижняя челюсть. Верхние и нижние зубные протезы женщины выскочили и упали в грязь. Из беззубой впадины донеслось усердное пыхтение.
Трейлер сеньориты Магдалены снова тряхнуло. Тросы стабилизатора зазвенели от напряжения.
Грир подавила желание убежать. У мамы Шоу, должно быть, случился приступ, и Грир была единственной, кто мог что-то с этим сделать. Она крепко сжала запястья мамы Шоу. Кожа была липкой, как жареное мясо. Грир ослабила хватку, но остались заметные следы от пальцев. Это из-за диабета? Из-за него кровь густеет, а кожа становится толстой и вялой?
Мама Шоу была крупной, но Грир потянула, и тело легко скользнуло по листьям, как будто женщина была вдвое легче. «Точно, – внезапно подумала Грир, – у нее же ног нет». Девушка продолжала тянуть, пока верхняя часть тела женщины не выскользнула за пределы купола. Грязь и листья набились маме Шоу в рот и залепили нос.
«Она задохнется», – подумала Грир, вспомнив, как всего несколько минут назад притворялась, что душит себя подушкой. Как быстро ее утренние страдания стали казаться детским лепетом.
Грир наклонилась, чтобы смахнуть грязь с лица мамы Шоу.
– Отойди!
Сколько потрясений она сможет выдержать? Грир едва сдержала крик, когда Сэм Хелл бросился вперед, в своем натянутом на глаза берете. В руке он держал пушку. Не охотничье ружье, как у папы, а автомат – из тех, которыми пацаны любят хвастаться перед друзьями. Он держал оружие, как придурок из боевиков. Но это не значило, что направленный на нее ствол не страшен. Грир замерла, боясь пошевелить даже рукой, которую держала на лице мамы Шоу.
– Она задыхается! – взмолилась Грир.
– Заткнись и шевели задницей!
Пальцы мамы Шоу сомкнулись на запястье Грир. Хорошая новость: это означало, что женщина понимает достаточно, чтобы испугаться. Но хватка мамы Шоу усилилась так, что у Грир заболели кости. Несмотря на пушку, все еще направленную в ее сторону, Грир повернула голову, чтобы посмотреть на маму Шоу.
И мама Шоу укусила ее.
Старуха склонила голову к руке Грир, и ее беззубый, забитый грязью рот накрыл два пальца девочки-подростка. Челюсти мамы Шоу сомкнулись, надавив на костяшки пальцев Грир. У Грир была всего секунда, чтобы все понять и прийти в ужас, после чего ее отбросило в сторону мощным толчком в плечо, а маму Шоу оттолкнуло. Телефон Грир отлетел и скрылся в траве.
Грир ударилась затылком о мокрую землю. Неужели Сэм Хелл стрелял в нее? Громкий хлопок заставил ее сморгнуть росу и сесть. Сэм Хелл бил маму Шоу ногой в лицо. Со второго удара, судя по всему, сломал ей нос. Грир поразил не выстрел, а нога, нога Сэма Хелла. Девочка почувствовала запоздалую вспышку боли в плече в ту секунду, когда его ботинок коснулся подбородка мамы Шоу.
– Стой! – закричала Грир и снова попыталась позвать своего защитника: – Папа!
Шея мамы Шоу дернулась назад с влажным хрустом. Макушка ударилась о перекладину купола. Это было за гранью даже гротеска – избивать безногую пожилую леди. Из груди Грир вырвался вопль. Но Сэм Хелл не остановился. Он в один шаг приблизился к Грир и поставил ботинок ей на грудь, вдавливая в грязь. Грир почувствовала, как из нее вышибло дух. Она подумала о Касиме, о том, как он лежал на ней, о том, как они дышали одним воздухом. Пистолет Сэма Хелла на этот раз был направлен прямо на нее, а не в сторону.
– Тебя укусили! – крикнул он.
– Что? – Она с хрипом втянула воздух.
– Эта гребаная старая сука