В Канзас-Сити Бейсман перешел на должность оператора. Снимал на видеопленку. Картинка получалась уродливая, но скорость съемки была выше, а это имело значение для урчащего чрева телевизора. Бейсман втянулся в процесс. А кто бы не втянулся? Зрители вскоре стали ждать событий в прямом эфире, и, если команда Бейсмана не оказывалась первой, ее место занимал кто-то другой. Работа свелась к соревнованиям. Сенсация как победа. Рейтинги как победа. Лояльность обывателей как победа.
Чтобы продолжать выигрывать, Бейсман приносил работу домой. Точнее, не приносил домой себя. Срочные новости не транслировались по ночам, в выходные и праздники. Он принес в свой кабинет зубную щетку, маску для сна и раскладушку. Возможно, это должно было стать тревожным звоночком, но Натан Бейсман делал себе имя, продвигался по службе, получал приглашения выступать перед черными бизнесменами, и это было достижением не только для него, но и для общества. Шерри прошла путь от машинистки до секретаря в маркетинговой фирме; она тоже брала новые высоты.
Переезд в Атланту расколол их. Бейсман не был уверен почему. Влажность и жара? Выстрел Янски? Супруги стали как собаки на свалке. Шерри швырялась тяжелыми вещами: книгами, радиочасами, тостером. Если бы Бейсман позвонил в полицию и сообщил о домашнем насилии, конкурирующие телеканалы нашли бы это в полицейских отчетах.
К тому же он укусил Шерри. Однажды ночью, когда она колотила его кулаками, Бейсман обхватил жену и вонзил зубы прямо ей в плечо. В тот момент это принесло облегчение. Это было приятно. Солоноватый вкус кожи, легкий привкус крови – все это немного напоминало секс. А Шерри одержала победу. У нее теперь был шрам на плече, и, если бы захотела, она могла бы его показать.
В голове Бейсмана всплыл образ укуса на кадрах, снятых Россом Квинси, – большой кусок плоти, вырванный из горла кричащей женщины. Что бы там ни происходило, это превращало хороших людей в плохих, и это напугало Бейсмана до смерти. Потому что он знал, что в нем есть что-то плохое. Знал, что он один из тех, кто кусается.
Бейсман взглянул на Гласс, отгоняя мысли о том, чтобы сделать с ее плечом то же, что он сделал с плечом Шерри.
Седьмой этаж: двери открылись и закрылись.
– Ожидание угнетает, – заявила Гласс.
Бейсман посмотрел на свое темное отражение.
– Мы провели в этом конференц-зале миллион лет, – сказал он ровным голосом. – Неизвестно, какие там новости. Давай работать вместе. Хотя бы попробуем.
– У меня довольно способный персонал.
– Но я знаю Чикаго. Именно там я начинал. У меня там есть люди. Я могу дополнить страшную историю реальными кадрами. От реальных людей.
Шестой этаж. Двери открылись и закрылись.
– То есть мои люди будут фальшивыми.
– Да ладно, ты же знаешь, какие люди тебе попадутся: фотографы-любители, следующие за скорой помощью. Люди, которым в кайф показывать на пятна крови. А мои знают каждое здание этого комплекса. Знают названия банд, которым нужен этот двор.
– Так ты согласен, что это банды?
Пятый этаж.
– Нет, я так не считаю, но, если это так, нам доложат. Конкретика – вот что нам сейчас нужно. Если мы расскажем историю правильно, то не дадим каждому желающему в Америке стать ополченцем, высунуть винтовку в окно и ждать, когда мимо пройдет очередной чернокожий. Мои люди могут сказать: «Виноваты те, а не эти». Конкретно. Понимаешь?
– Я не буду показывать запись как есть.
– Знаю. Я больше и не прошу об этом.
Четвертый этаж.
Гласс скрестила руки на груди, постукивая розовым ногтем по золотому крестику на шее. Бейсман знал, что это бутафория. Воскресным утром Рошель Гласс всегда можно найти в Cherokee Town and Country Club. Но он сдержался и не стал развивать тему. Времени не было, они уже подъезжали.
– Я слушаю, – сказала она. – Что ты предлагаешь?
Третий этаж.
– Освещать это событие. Нутром чую, это важно. Так что веди себя как репортер, а не как артист эстрады. У Личика осталось сорок пять минут. Дай мне это время, чтобы все подготовить об обывателях и главарях банд. Вспомни, что ты чувствовала в начале карьеры, Гласс. До того, как начались споры о том, чей офис больше. Я тоже так себя чувствовал. Мы можем вернуть это чувство. Мы можем вернуть его сегодня.
Второй этаж.
– Это значит, что историю про Бена Хайнса нужно выкинуть, – заметила Гласс.
– Это будет его самый удачный день после вручения «Оскара», – парировал Бейсман. – Нам нужно вернуть практику репортерских вертолетов.
Он не знал, специально ли лифт замирает на первом этаже надолго, но предполагал, что это логично: там ведь больше всего людей. Дверь распахнулась, открывая взору рубиново-красный ковер, протянувшийся от мраморного вестибюля до медной входной двери в стиле артдеко. Здесь было жутковато без движения – величественные, но пустынные руины хаотичного «позолоченного века».
Гласс улыбнулась. Красный свет отразился от ее зубов.
– Я первым же блоком расскажу про банды. Но мы выкинем сюжет про Хайнса только через мой труп. Либеральный филантроп одним уголком рта вещает о награждении, а другим выдает непристойные подкаты? Это тоже своего рода насилие над женщинами. Мы должны показать это.
Двери лифта лязгнули и фыркнули, открываясь на этаже студии. Здесь цокали каблуки, хлопали двери, хрипели принтеры, потрескивали клавиатуры. Здесь, внизу, всегда бушевала гроза, но сегодня это было похоже на одно из тех ужасных явлений, которые так любят придумывать метеорологи: снег с грозой, арктический шторм, бомбовый циклон. Бейсман почувствовал запах кофе, пота и лака для волос. Было дико жарко: они добрались до самого ада.
Гласс вошла в зал, залитый красным светом неоновых букв: ПРЯМОЙ ЭФИР. Стоило другим людям взглянуть на нее, как Гласс преображалась, становилась выше и стройнее, ее волосы приобретали дьявольский шарм, она в образе героини влетала куда угодно, чтобы спасти положение. В мире, где правил лозунг «Мразь против еще большей мрази», Гласс могла подсказать, за кого болеть.
Она обернулась напоследок к Бейсману.
– Моя аудитория немного старше. Им нужен легкоусвояемый контент, вот и все. Тебе ли не знать, Бейсман, ты ведь тоже не молодеешь.
Она подмигнула и направилась в гримерку. У Бейсмана закрутило желудок. Слово «легкоусвояемый» заставило его вспомнить Шерри и женщину с кадров Квинси. Их плечи и шеи проминались, как желе. Легкоусвояемые, мягкие. Возможно, это очередное отличие человека как вида.
– Возьми уже трубку, – донесся из коридора голос