Хейта опустила руки: от ожогов и следов не осталось. Варх изумленно сжал пальцы в кулаки и выдохнул с чувством:
– Спасибо тебе! – Опустил глаза, потом вновь поглядел на нее, неловко теребя пальцами край штанины.
– Ты прости меня. За то, что брату твоему грозил и тебе самой. И за то, сколько в детстве тебе от меня доставалось. Сам не знаю, чего я так.
Хейта чуть не поперхнулась от изумления.
– Что с тобой поделать, – совладав с собой, усмехнулась она. – Прощаю.
VII
Когда с делом было покончено, а ожоги и ссадины залечены, странники, пастыри и люди собрались вместе, чтобы решить, как быть дальше. Все встревоженно взирали на Фархарда.
– И как жить теперь, без домов? – запричитали люди.
– На улице зима, – подала голос Фальхта. – Без крыши над головой, в холоде, без еды околеем в два счета.
– А у нас дети, – жалобно протянул кто-то.
– Мне понятны ваши тревоги и страхи, – успокаивающе промолвил Фархард. – Но, как я и сказал главе пастырей Шарши, нашу деревню не первый раз постигла беда, и мы найдем выход.
Старейшина говорил спокойно, но Хейта видела, в уголках его глаз затаилась тревога. Погорельцев без домов и еды зимой ждала верная смерть.
– Ты сказал о беде, уважаемый Фархард, – взял слово Шарши, – а я ответил, что такая беда в деревне Кихт случилась впервые и мы не можем остаться в стороне. Пламя мы потушили. Думаю, и с домами подсобим.
В глазах людей затеплились искорки надежды.
– Про что ты толкуешь, премудрый Шарши? – учтиво вопросил Фархард.
– Про то, что с волшебством новые дома отстроятся куда быстрей.
– А как со скотиной быть? Сгинула ведь вся, горемычная, – горько вздохнула Фальхта.
– Скотину волшебство не воротит, – невесело отозвалась Хейта. – Воскрешать из мертвых ни я, ни пастыри не умеем. Согласна, что без яиц, молока и мяса зимой вам придется туго, но мы с друзьями поделимся с вами звонкой монетой, а вы уж сами решите, на что ее употребить, – с этими словами она сняла с пояса кошель и передала его старейшине. – Пусть монеты хранятся у тебя, премудрый Фархард. Никто не позаботится об этой деревне лучше твоего.
Тот с благодарностью поклонился.
– Спасибо тебе, дитя. Не так давно я думал, что ты пошла против нас, предала своих, а ты доказала обратное, придя к нам на помощь.
– Она сделала не только это, – заметил пастырь Шарши. – Если бы не Хейта, вы бы погибли задолго до ее прибытия.
Все, включая саму Хейту, воззрились на пастыря в полном недоумении.
– О чем это ты, деда? – вырвалось у нее.
– О лентах, – ответил Шарши, – что ты повязала на старую иву. Маленькой ты тогда еще была, и сила в тебе дремала, только начиная просыпаться, но тем не менее ты умудрилась сотворить волшебство, не ведая того. Скажи, дитя, когда ты повязывала ленточки, хотелось ли тебе чувствовать себя в безопасности?
Хейта неуверенно кивнула.
– Да и сама ива была местом, где я чувствовала себя как дома. – Она мельком поглядела на притихших людей. – Где я пряталась от злых слов и недобрых взглядов.
– Именно, – вскинул палец Шарши. – Твое волшебство и древо из волшебного леса сделали свое дело. Место под ивой и подле нее стало безопасным для всех. Оттого-то огонь дальше не пошел. – Он обернулся к людям. – Повязав эти ленты, Хейта хотела сберечься от вас, а в итоге, сама того не ведая, сберегла вас, ибо невольно сотворила защитный круг.
Хейта окинула молчаливых односельчан смущенным взглядом и с удивлением осознала, что те больше не глядели на нее с недоверием или злостью: в их глазах читалось искреннее раскаяние, признательность и благодарность.
– Стало быть, смерть этой зимой нам не грозит, – подытожил Фархард и пристально поглядел на Хейту. – Не так давно я принял решение изгнать тебя из деревни, Хейта, дочь Хальда. Думал, ты представляешь угрозу для ее жителей. – Он улыбнулся уголком рта. – Но я был неправ. Если бы не ты, всех нас уже бы не было в живых.
– Если бы не она, и дракон-оборотень бы сюда не приперся, – пробурчала себе под нос Огра, но старейшина ее услыхал.
– Беда может прийти с любой стороны, – возразил он, устремив на девушку суровый взор. – Не знаю, как другие, но я буду спать спокойней, зная, что на нашей стороне ворожея.
– Я не ворожея, – вмешалась Хейта, ибо слышать это лживое назвище она больше уже не могла. – Я Фэй-Чар! И сила моя от пастырей.
– Фэй-Чар, – пролетел над толпой взволнованный ропот. – Чара. Как Дорг Лютый.
Фархард учтиво склонил голову. Конечно, он уже это знал, но понимал, что не имел права открывать чужую правду.
– Пусть будет Фэй-Чар. – И обернулся к людям. – Дорг Лютый сотворил много зла. Но это не значит, что Хейта такова. И она уже не единожды доказала, что ее суть иная. – Он открыто воззрился на Хейту. – Я несправедливо изгнал тебя, дитя. И должен исправить это. Перед всеми вами я, Фархард, старейшина деревни Кихт, заявляю, что Хейта, дочь Хальда, больше не изгнанница. Она вольна приходить сюда когда хочет и уходить когда пожелает; и никто не вправе причинять ей вред или замышлять против нее дурное.
Не в силах поверить в то, что это творилось на самом деле, Хейта счастливо рассмеялась.
– Стой, я тебе говорю! – Голос Брона прогрохотал неподалеку, заставив всех обернуться.
Волк-оборотень за шкирку держал пресловутого пленника, а тот дергался и вырывался.
– Пусти меня! – рявкнул он, гневно сверкая льдисто-голубыми глазами. – Я не могу здесь оставаться!
– Ты нарушил закон, – пояснил Брон безо всякого выражения, точно разговаривал с надоедливым ребенком. – И ответишь за это.
– Вы не имеете права меня судить, – надменно вскинув подбородок, заявил дракон-оборотень.
– Имеют, – просто ответил пастырь Шарши. – Тебя должны судить и люди, и драконы-оборотни. Но так как последних здесь нет, сегодня твой поступок рассудят люди, а уже после – твои сородичи. Они либо примут его, либо ужесточат, либо прибудут сюда, чтобы оспорить.
– Мы за этим проследим, – кивнула Хейта.
– Нет! – воскликнул пленник. – У меня нет сородичей.
– Коли ты один-одинешенек, за кого мстишь? – Харпа недоверчиво изогнула бровь.
– Я теперь один, – жестко отрезал тот.
– Сирота, значит, – хмыкнул упырь. – Недалеко от нас ушел. А имя-то у тебя есть?
Тот вновь надменно поджал губы.
– Имя мое вам знать ни к чему.
Упырь подозрительно сощурился.
– Что-то ты темнишь, недоговариваешь или вообще врешь! – уверенно рассудил он. – И мнишь себя больно важной птицей. – Он ухватил его