– Мда-а-а, Лагаш – город не для слабаков.
Мишины родители переехали сюда из маленького провинциального городка как раз перед нашим поступлением в институт, и Миша считает Лагаш центром зла, агрессии и подавления. Не понимаю, честно говоря, как он пришел к таким выводам, сидя дома у мамы с папой на шее. Все‐таки я немного беспокоюсь за него. Был у меня похожий приятель, который вот так очнулся в сорок лет. Жил с богатой мамой в большой квартире, никогда не работал. Готовила еду мама, убиралась мама, все покупала мама, деньги на свои нужды он тоже щедро получал от мамы. Мама умерла, он остался один. За пару лет промотал все оставленные мамой накопления, засрал квартиру так, что войти невозможно, а потом вдруг понял, что ему почти сорок три, а он ни дня в жизни не работал. Окончил какой‐то институт лет двадцать назад, потому что надо было отучиться, так положено. А тут реально прижало. В давние времена боги дали похожий урок одному царю, что жил в древнем городе Уруке. Оказался он однажды один в горах. Не умея жить самостоятельно, привыкший к слугам и готовым яствам, научился он выбирать съедобные растения, ставить ловушки для зверей, пить из ручья, высекать огонь из кремней и даже печь хлеб на огне. Так и тот парень. Пошел на биржу труда, отучился на государственные деньги на бухгалтера, нашел место. Стал одним из нас.
И все‐таки я завидую обоим своим однокашникам. В принципе и Лика работает, только чтобы хвастаться курьезами «корпоративной этики» и огромной зарплатой, чтобы выкладывать селфи с шампанским или на фоне своего обалденного джипа. Мишу, наоборот, вся эта материальная пена дней не волнует, он все пятнадцать лет, что я его знаю, ходит в одном и том же свитере.
– А помните, – вдруг оживляется Лика (в ней уже изрядно алкоголя, и она без сожалений сбрасывает маску благополучной, успешной, на зависть всем, красотки), – когда мы учились в институте, мы были уверены, что никто из нас никогда не будет работать в офисе? И уж тем более продавцом?
– А я еще в МФЦ полгода проработал, помните? – ноет Миша. – Такого точно никто из нас не ожидал.
– Да-а-а, – протягиваем мы с Ликой и задумываемся, вспоминая, какими были наивными и восторженными. Лика даже первое время писала диссертацию, но потом семейные хлопоты взяли верх и она бросила. – Помните, как богиня Нисаба впервые вложила нам в руку серебряное стило и мы старательно выводили прописные буквы, как все дети, переворачивая букву Е? Мне было четыре, я слюнявила карандаш, грифель ломался от натуги, но ведь тогда уже каждый из нас понимал, что это судьба.
Мы чокаемся в тишине и полном взаимопонимании и выпиваем до дна. Пора по домам.
Что ж, неплохо провела вечер. Завтра снова в офис, где меня ожидает безумная Вероника, горы несделанной работы, придирки от Лёши и – хоть что‐то хорошее – сомнительные Юркины шуточки.
Собака, чуть что готовая укусить
Ночью меня одолевают мысли, тревоги и сомнения. Но вспоминаю я не филфак и не тех из нас, кто так и не стал настоящим ученым, писателем, владельцем книжного магазина, главредом крупного издания… А вспоминаю почему‐то родной конноспортивный клуб и тех, кого помню оттуда: Катьку, Полину и трех Лен. Филология была моей «взрослой» любовью, но, прежде чем полюбить язык и слова, я мечтала носиться на лошади быстрее ветра по полям и лесам. Единственной профессией, связанной с лошадьми, на которую, изучив вопрос, я внутренне согласилась, был спорт. И, конечно, только конкур. Не рафинированная выездка и не лихое троеборье – я хотела лишь прыгать и скакать. Конноспортивная школа, в которую я записалась подростком, должна была стать началом этого пути. Но стала его концом – после этого я еще несколько лет поездила в частную конюшню, где «просто каталась», а потом жизнь, работа, офис вовлекли меня, словно щепку, в свой водоворот. Говорят, предназначение черноголового определено богами при рождении, записано в книгу судьбы, а личный дух-хранитель помогает верно следовать ему, выбирать правильные пути, выражать собственную волю и индивидуальность. Но неужели мне суждено было стать писцом, а не конным спортсменом?
Наивные ребята и девчонки, мечтавшие связать свою судьбу с лошадьми! Знаю только о судьбах одной из Лен и Катьки: первая работает, нет, не так – вкалывает – конюхом на ипподроме и абсолютно счастлива, вторая стала бухгалтером, женой и мамой. Полина была очень талантливой спортсменкой, но хотела стать художницей… Как же ее фамилия? Надо бы погуглить… Нет, не помню. Надеюсь, ей все удалось.
Еще Маша, я была в нее почти влюблена. Она не училась с нами, я познакомилась с ней в той частной конюшне, куда ездила в последних классах школы уже после того, как ушла из КСК. Счастливые безмятежные времена. Потом наши пути разошлись, и я забыла о ней. Что с ней сейчас?
Ее голос – помню, будто звучит рядом. Интонации, смех, шутки. Как пили пиво по дороге домой. Точнее, она пила – неизменно покупала бутылку в киоске у метро, мы залезали в вагон, садились – вечер воскресенья, народу почти нет, – и она лихо отпивала из горла. Ехали вместе до станции, где пересаживались каждая на свою ветку. За полчаса дороги успевали наговориться. Говорила в основном она, я была совсем маленькой и неинтересной. Тогда для меня открывалась новая прекрасная жизнь, потому что до этой частной конюшни в моей жизни были только семья, школа и КСК. В конюшне были новые люди на несколько или даже на много лет старше, новые отношения и новая обстановка, не связанная с учебой или семьей. Я вставала каждое воскресенье в шесть утра, чтобы поехать на другой конец Лагаша и оттуда еще дальше, за город, в маленькую конюшню, чтобы ездить на лошади до изнеможения, столько, сколько захочу, а не час, как в конноспортивной школе, а еще – летом ли, зимой – колоть дрова, таскать воду и сено, дышать свежим воздухом.
У Маши там стоял чудесный светло-серый жеребец Умка. Если она не приезжала в воскресенье, я могла ездить на нем. Если, наоборот, Маша приезжала, но не было ее напарницы Оли (они делили между собой воскресенья), я ездила на Олином коне Скорпионе. Умку я любила больше, хотя Скорпион был рыжий породистый красавец, а Умка – несуразный полукровка. Сейчас я понимаю, что тогда