«Финансы как‐то не позволяют не работать или работать там, где нравится».
А где мне нравится? Мне хоть где‐то нравится? Ну да, мне нравится гулять, тусить, а в другую фазу сидеть дома взаперти, но как объяснить это Маше за оставшиеся пять остановок?
Маша уже оседлала поучающего конька.
«Чтобы разобраться с финансами, надо просто их не тратить. Едешь на дачу и растишь огород, и всё, ничего тратить уже не надо. Я так уже десять лет живу, не люблю Лагаш. Мне хватает трех-четырех тысяч в месяц, а найти такую сумму не проблема, всегда можно заработать».
Дорогая Маша! Я рада, что у тебя все сложилось и ты можешь жить на даче, содержать себя и лошадей на несколько тысяч в месяц. Но, понимаешь, Маша, дача, о которой я тебе рассказывала, не моя. У меня нет дачи. Я знаю, что ты скажешь: «У тебя есть квартира в самом дорогом городе Шумера, и можно ее продать, чтобы купить дачу». И жить на четыре тысячи неизвестно откуда взявшихся денег в месяц. Можно, Маша. Можно. Но я так делать не буду. Поэтому я вежливо пишу:
«У тебя лошади и вообще все чуточку иначе. И не хочу я из Лагаша уезжать, люблю город. В общем, рада, что нашла тебя, попробую приехать как‐нибудь, посмотреть на твоих коней».
На этом наш разговор обрывается. Я думаю о том, сколь высокомерны люди, достигшие мечты. Им лень спуститься на землю к нам, простым смертным, обычным офисным лошадкам, и понять, что нам в нашем болоте достаточно нормально, чтобы ломать об коленку давно налаженную жизнь.
В офисе я вижу бледную Наташу Авченко и с сочувствием думаю о том, что она этим летом даже на дачу не выезжала ни разу. С удовольствием болтаю с Верой, пока кофемашинка варит мой утренний кофе. Как родному брату рада Юрику, с порога толкающему недовольную телегу: в метро то, а Леша это, и вообще хочется в отпуск, а лучше уволиться. Я улыбаюсь и рада быть здесь (конечно, пока не приходит Вынос-Мозга-Вероника). Мне не надо жить на гроши, выискивая способы их добыть. Ну и пусть у меня нет лошади. Зато у меня есть стабильность, покой и маленькая квартирка. А если захочется солнышка, пойду погуляю в парке. Тоже мне – «жизнь одна».
Я стала рабом, подчинилась судьбе
Но все‐таки какой‐то червячок сомнения закрадывается в мое черствое сердце. В порыве лютой ностальгии пишу Катьке, с которой мы продолжаем вялое общение в соцсетях, сводящееся к тупым комментам и молчаливым лайкам.
С Катькой мы знакомы еще раньше, с КСК. Нам было по тринадцать лет, в голове сплошные гормоны и амбиции, Катька – классическая задира и тролль, я – тихоня, но всегда готовая мгновенно и больно ответить на любые оскорбления. Надо ли говорить, что наше знакомство началось со взаимной пикировки.
Обязательным условием занятий в конноспортивной школе был шлем. Детки богатых родителей или просто детки, которые умеют уламывать родителей на вещи, нужные для престижа, ездили, конечно, в настоящих черных шлемах с козырьком. Это было необязательно – на подготовительной встрече с родителями наша суровая тренерша, в соответствии со своей профессией ходившая исключительно в трениках, уверяла, что внешний вид неважен, важна только защита, и сгодится абсолютной любой шлем, который спасет голову от удара при падении. Моя мама не любила тратить деньги зря, поэтому я ездила в старом хоккейном шлеме старшего брата. Шлем был ярко-синего цвета и сразу бросался в глаза.
После нескольких занятий, проходивших в деннике, где каждый учился надевать и снимать уздечку так, чтобы ему не откусили пальцы, а затем надевать и снимать седло так, чтобы не получить копытом, наша группа наконец‐то дорвалась до настоящей езды в манеже. Мы стояли в коридоре в очереди за амуницией. В маленькой комнатке, по стенам которой были развешаны седла и уздечки для каждого из коней, могли находиться два-три человека. В группе нас было десять-двенадцать (вообще, кажется, пятнадцать, но не бывало такого, чтобы приходили все). И перед каждым занятием в амуничник выстраивалась очередь. Кто какую лошадь берет, назначала тренерша: после этого надо было взять седло и уздечку для своего коня, поседлать и приехать в манеж. Последнему приходилось седлать бегом, и все равно все его ждали, улюлюкали и ругались, когда он въезжал в общий строй. Бывало, что последний встраивался в уже начавшееся движение (поначалу мы просто скучно ездили друг за другом по своей половине манежа, иногда меняя направление и головного).
Я упомянула, что мой шлем был очень синим и очень хоккейным? Разве что сняли сетку, закрывающую лицо. В тот день мы с Катькой обе опоздали и, получив от тренера нагоняй и самых непопулярных лошадей (ей достался кусачий злюка Варвар, а мне – тормозной туповатый Химик), встали в конец очереди. Личные вещи уже лежали в шкафчиках, с собой у нас были только шлемы. У нее, конечно, был правильный шлем для верховой езды, может без бархатной обивки, как носят на соревнованиях по выездке, но очень стильный и явно дорогой. У меня на локте болтался мой уродец.
– Кажется, ты не в ту секцию пришла, – тут же открыла рот противная блондинка, которую я раньше не замечала. – Хоккеем не здесь занимаются. А туда вообще девчонкам можно? Погоди, может, ты не в курсе, что ты девчонка, раз всё так сильно перепутала?
Я молча подняла бровь (это я умела с детства, и многие мечтали научиться так же) и ответила что‐то в духе:
– А ты, кажется, шла сниматься для рекламы в соседнюю студию. Шлем больно модный, фигурка, которую ща ветром сдует, и причесочка, за которую спортсменам будет удобно тебя таскать. Не боишься навозом тут пропахнуть до трусов?
Незнакомая девица покраснела до корней своих блондинистых волос и набрала в рот воздуха, но тут подошла моя очередь, и я скрылась среди седел и вальтрапов. Заходя в комнату, я не стала придерживать свой неизящный пластмассовый шлем, и он больно шарахнул ее по руке.
– Ай! – сказала она вместо того, что собиралась.
Потом, конечно, оказалось, что мы самые классные девчонки в группе и единственные с мозгами. Катька была еще и красивая, а я лучше всех ездила рысью. Мы вместе, переходя из группы в группу, прозанимались до девятого класса школы, когда пришлось все‐таки думать о «настоящей», как говорила мама, профессии.
Мы обе бредили спортивной карьерой: она хотела заниматься выездкой, а я – конкуром,