Пока я доучивалась в школе, ездила в ту самую подмосковную конюшню к Маше и другим самостоятельным коневладельцам. На лошадей я тратила только воскресенье, и оставалось еще много времени, чтобы читать по программе, – обе мои страсти горели ровным огнем. Все изменилось, когда я поступила на вечернее в институт и одновременно вышла на работу.
В какой момент я осознала, что уже много лет не сидела в седле? Что забыла аромат конюшни: восхитительную смесь запахов лежалого сена, вытертой старой кожи, навоза, шерсти и пота? Утратила выпуклые шенкеля и натруженные шлюзы и даже терминологию эту почти забыла, выучив за это время тысячи других дурацких слов? Вроде «лизинг клеинг маркинг на конвертинг», как любит пошучивать Юрик. Вот она я, мечтавшая о спортивной карьере и золотых медалях, теперь высиживаю по девять часов в офисе, сочиняя тексты-однодневки, которые никому не нужны, а в последний раз была в седле нетрезвая на свадьбе у подруги, которая решила развлечь гостей конным прокатом. Я стала рабом, подчинилась судьбе, мной завладели удобство офисной жизни и привычка жить в подчинении. Так, может, Маша права? Надо все бросить, продать квартиру, купить дачу и лошадь? Обмануть судьбу?
«Катька, – написала я подружке и приложила фотку, где мы сидим на конях в дурацких шмотках начала нулевых, за нами белые колонны здания КСК и ограда летнего манежа, на мне синяя хоккейная каска, а на ней настоящий шлем для верховой езды, из-под которого стильно торчат ее белокурые лохмы, мы обе нарочито нагло улыбаемся в камеру и, конечно, помним, что снимал нас Кирилл, в которого мы обе были влюблены, но не собирались никому и никогда признаваться в этом, даже друг дружке. – Катька, давай съездим позырить на лошадей. Ты когда в последний раз живую лошадь видела?»
«Вчера на Тверской, – тут же ответила мне Катька, – и, знаешь, прям сердце защемило. Она еле ноги переставляла, ее вела в поводу какая‐то девица в джинсах клёш и кроссовках на платформе, и у меня в голове в этот момент зазвучал прокуренный голос Зинсанны: “Обувь на небольшом каблуке, удобные штаны!” Блин, Аня, а еще лошадь, кажется, неподкованная была, и я еле стерпела, чтобы не подойти и не вмазать этой дуре, которая гробит животное в тупом прокате».
«Катька, а давай съездим в нашу КСК. Посмотрим, что народ в летнем манеже вытворяет. Поностальгируем».
…Пока примерная жена и мать троих детей, согнувшись под скамейкой на трибунах, разливала одну бутылку вина на две термокружки, примерная офисная сотрудница и карьеристка без мужа и детей раскладывала на хлеб колбасу.
Стоял чудесный теплый сентябрь. Мы глотнули винца из кружек и стали разглядывать, что происходит в огромном летнем манеже, традиционно поделенном на несколько «отсеков». В дальнем углу девочка-подросток под матюги тренера очень плохо прыгала конкурную программу, а рядом малыши на пони медленно тащились по кругу. Ближе к нам взрослая спортсменка в полном облачении тренировала выездку. Ее тренер тоже матерился, но уже нежнее, поскольку тетка была хороша. Грациозный черный конь, подчиняясь невидимым со стороны движениям повода и шенкелей, красиво ставил ноги и выгибал шею. Вяло жуя бутерброды, мы с Катькой, до этого весело делившиеся дурацкими историями, замолчали: я смотрела на ужасный конкур, а она на неплохую выездку. Я вспоминала, как впервые взяла препятствие, как страшно было поднимать лошадь в прыжок, помнила абсолютную уверенность, что падение неминуемо. И как тренер орала: «А теперь разворачивайся и заходи с другой стороны!». В ее голосе был бешеный восторг, и только тогда я поняла, что прыгнула и жива. Катька, глядя на черный фрак спортсменки, вспоминала что‐то свое, может первое успешное пиаффе или как она мучилась, заставляя лошадь выполнять все эти неестественные для нее движения.
– Мой самый любимый был Конфликт.
– Я тоже его обожала! Надо же было так назвать самого добродушного и послушного коня на свете.
– Да, на нем учили новеньких надевать уздечку, потому что он сам брал трензель. Я потом удивилась, когда надевала трензель Варвару и он сжал зубы, так что пришлось звать тренера на помощь.
– Хорошо, он пальцы тебе не откусил, говорят, мог. А у Конфи такие мягкие губы были, когда он трензель брал, было очень щекотно, кажется, до сих пор помню это ощущение на руке…
– А помнишь, кто‐то узнал, что его отправляют на колбасу, обзвонили группу, и мы все приехали, когда не было занятий, прощаться с ним. А оказалось, это просто слух, и он после этого еще два года прожил, хотя был уже старенький.
– Я его рисовала во всех тетрадях, получала за это нагоняй от учителей в школе, помню, училка по русскому мне даже пару раз оценку за это снижала.
– А я именно тогда вдруг решила, что хочу собственную лошадь, и обзванивала по каким‐то объявлениям, но это было так дорого, и я так злилась, что Лене – помнишь Лену? – как‐то удалось купить коня и поставить его в конюшню к друзьям.
– Я вообще не понимаю, как кому‐то из наших в те времена удавалось купить собственную лошадь, нам же было лет по пятнадцать… Маша вон до сих пор этим занимается, у нее собственная конюшня в Подмосковье… – Я забыла, что Катька незнакома с Машей, но та ничего не спросила, а вместо этого вытянула руку, указывая на плац.
– Ань, – перебила она, – слушай, а это не Полина там на Черном Красавчике?
Повернутый мордой к нам, вороной как раз шел боком, неестественно пятясь в сторону. Лицо женщины было плохо видно под козырьком, но, вглядевшись, я действительно узнала Полину – нежную девочку из нашей группы, мечтавшую стать художницей. Она рисовала любимых лошадок, дарила нам портреты и зарисовки с тренировок. Однажды мы даже организовали выставку ее рисунков. Получается, ее мечта тоже не сбылась, а вместо этого она исполнила чью‐то чужую мечту? Нашу мечту?
– Странно, она разве этим хотела заниматься, когда мы учились?
– А мы разве мечтали застрять в офисе и замужестве?
– Жестко, но