– А мне это зачем? – удивленно спросила я и дальше молча слушала словесный поток, как ее все достают и не ценят.
Потом ходили слухи, что она с первого взгляда влюбилась в Юрика и правда верила, что мы любовники. Мы подкрепляли ее паранойю совместными походами покурить и на обед, общими понятными только нам шутками (собственно, Вероника вообще никаких шуток не понимала, так что тут даже стараться не приходилось), обсуждением прошлого (мы раньше уже работали вместе в другой конторе, и Юрик действительно меня сюда пригласил, потому что обожал, как пишу, но в Вероникином мире такого быть, конечно, не могло).
Когда она пришла писать заявление в пятый раз, ее никто не остановил. Леша наконец выяснил, что за три месяца она сделала только одну съемку продуктов (косячную), один гениальный кадр с Наташиной рукой (и под Наташиным руководством) и пяток вылизанных, безжизненных коллажей. «Мда, – протянул он, – Вероникин КПД – ноль».
Она зашла к нам напоследок, чтобы отдать чеки за купленный реквизит. Юра не удержался и при ней спросил Лешу, когда наймут нормального фотографа, а то мы уже поиздержались на внештатников. Вероника пыталась сохранять достоинство и даже не плакала. И вот она ушла.
– Думаю, мы будем иногда с нежностью вспоминать нашу юродивую, – сказал Юрик ей вслед и долго, с наслаждением затянулся.
Правило № 6
Можно быть не в ладах с коллегами, если ты бесценный работник, который отлично, быстро и качественно выполняет свою работу. Можно работать спустя рукава, если весь коллектив за тебя горой. Но нельзя одновременно быть на ножах со всеми сотрудниками и при этом вообще ни черта не делать. Если к этому добавить еще интриги, сплетни и безграничную любовь к себе… В общем, не надо вести себя как мудак!
Душа болит
Мы, черноголовые, похожи на глиняные таблички, нам все нипочем. Огонь закаляет нас и делает прочнее, вода не вредит. Мы проходим через любые испытания, сохраняя душу целой, а письмена, начертанные на ней, разборчивыми. Но иногда накатывает что‐то вроде депрессии. Конечно, не стоит оголтело называть что попало депрессией, но все‐таки нечто похожее. Вставать с постели не хочется не только утром, но и в выходные, и вечером, если, придя с работы, я зачем‐то на нее прилегла. Делать ничего не хочется. Вспоминаешь вдруг, что глина такая хрупкая. Да, ей не страшен ни огонь, ни вода, ни воздух, но одно неловкое движение, и – ох – душа разлетелась на осколки.
Как‐то в этом состоянии шла домой и слышала, как мужик орет в телефон:
– Да ты дура! Все бабы – дуры! Вы все идиотки!
В нормальном состоянии я бы обиделась – я ж тоже баба, но вроде не дура. Но иду я мимо и размышляю, вспоминая газелей из юридического, тупизну некоторых сотрудниц нашего офиса, да и просто знакомых: «И правда же все бабы дуры стоеросовые – Мысль тем временем идет дальше: – Да и мужики идиоты, козлы, тупые твари. – Думаете, пора остановиться? – И в целом все люди полные уроды, честно говоря». Понимающе киваю мужику и плетусь дальше.
На работе тоже делаю все через пень-колоду. Косячу, не проверяю за собой. Потому что пофиг.
Юрик выводит за плечики прогуляться.
– Да что с тобой? Где твой огонь в текстах, где фирменный юмор, где фраза, которая тронет за сердце даже черствую бабу Глашу из ларька? Ты же лучший копирайтер, которого я знаю, а тут пишешь, как… как Саша Кашина.
Саша ушла, но осталась в нашей памяти эвфемизмом к слову «говно». Я молча пожимаю плечами, сейчас мне пофиг даже на Юру и его ворчание. Я мечтаю доплестись до дома и лечь на диван. Обнять плюшевого кота, закинуться вредными чипсами, посмотреть тупой сериал. Чистое саморазрушение – всё, кроме кота. Впрочем, в последнее время не хочется даже чипсов и сериала. Хочется уснуть и не просыпаться. Ну да, я понимаю, что и правда слегка смахивает на депрессию. Я бы сказала, что мне вроде плохо, но мне даже и не плохо. Мне просто ужасно. Говорят, шумеры называли такое состояние «разбитым сердцем». Симптомы: мутные тревожные сны, не поддающиеся толкованию, предсказатели теряются в попытках увидеть будущее, оно туманно и неопределенно, а ламассу, ангел-хранитель, гневается и шлет проклятья. Окружающие сливаются в серую массу, от которой нет ни поддержки, ни одобрения. Вы словно поселились в разных мирах и стали тенями друг для друга… Разбитое сердце превратило тебя в тень, обреченную вечно хандрить… Лечить травами и минералами, зашитыми в мешочек, повесить на шею. Или…
Юра поджигает для меня сигарету и заботливо вставляет в пальцы. Я затягиваюсь, потому что сейчас это самое простое и логичное, что я могу сделать. В такое время я не способна на лишние движения. Становлюсь лаконичной, однозадачной, почти прозрачной. Кажется, психологи именуют это режимом энергосбережения. Хотя это слишком старомодно, кажется, сейчас это называется «я не в ресурсе». Я, блин, вообще не в ресурсе.
– Ну, давай, Васильева, колись, что с тобой. Поругалась с кем‐нибудь? Какие‐то проблемы дома?
Одинокий друг Юра, ты же знаешь, какие бывают проблемы у таких, как мы. Тянет напиться среди недели, но надо знать меру, чтобы выйти на работу на следующий день, не слишком маясь похмельем. А других проблем нет.
Но он продолжает выжидательно на меня смотреть.
– Ну да, мне сейчас как‐то не очень, – наконец признаюсь я. – Плохо себя чувствую. Может, давление. Пройдет.
Не могу же я признаться, что у меня, ну-у-у, душа болит. Ничего не хочется. Тоска зеленая. Сдохнуть бы. Потому что на работе никого не волнуют такие тонкие материи, как душа и тоска. Причина должна быть строго материального, натурального и реалистичного происхождения. Давление вполне подойдет. То‐то у нас в офисе полно метеозависимых – всегда можно свалить на погоду. А хандра – да пройдет, конечно. Обязательно пройдет.
Проблема в том, что в этом состоянии можно случайно уволиться. Случайно – потому что в порыве. То есть дано: нормальная работа, нормальная зарплата, нормальные коллеги, все нормально. Идеала нет нигде, это я с пятнадцатилетним трудовым стажем прекрасно понимаю. А значит, увольняться нет никакого резона. Но когда тяжело до работы даже донести вялое, ленивое тело, можно не отследить, как руки вдруг наберут на