Изменяются божественные начертания, разрушаются города и домы, Ан глядит гневно, Энлиль отводит благосклонный взор, пора что‐то менять.
Приходишь на новую работу. Все новое: люди, помещение, стол, компьютер и монитор, клавиатура издает другой, непривычный звук. Постепенно узнаешь, где туалет, где кофемашина, где курилка, где столовая. Где бухгалтерия, где другие отделы, с которыми тебе придется взаимодействовать. Прислушиваешься к помещению: кто кашлянул, кто с кем шепчется, кто смеется. Кто вошел и что сказал. Втягиваешь голову в плечи. Ты новичок, для тебя все непривычно, но и для старожилов ты словно бельмо на глазу, нарушаешь привычную обстановку. Вы вместе словно проходите стадии принятия горя. О работа, ты радость и ты горе.
Сначала отрицание: новенького никто не замечает, если не нужно по делу. Новенький шифруется и старается быть незаметным, если не нужно по делу. Старожилы не помнят имени, не здороваются – какой смысл, ты пройди сначала испытательный срок! Тратили мы свою драгоценную память на таких, которые через неделю или месяц исчезали бесследно!
Наконец становится ясно, что новенький никуда не денется. Он уже не очень новенький, но все еще не свой. Тут в коллективе нарастает гнев: не так пишет, не так здоровается, громко щелкает ручкой, косячит – бесит, короче. Новенького тоже все это начинает злить: он требует нормального рабочего взаимодействия, а кто как чихает, это, может, тоже бесит, но «я же терплю»!
Доходим до стадии торга: новенький теперь условно принят, его зовут в курилку и выпить кофе, но приглядываются, расспрашивают, интересуются. Новенький чувствует, что стены ослабли, начинает приносить на работу угощения, одалживать пятьсот рублей до зарплаты и делиться сигаретами. Вялая попытка дружбы с обеих сторон помогает наконец привыкнуть друг к другу.
Новенький вливается в общий депрессивный фон. Угощения заканчиваются, уже никто никого не бесит, все погружаются в привычное отупение, отсутствие смысла и каких‐либо желаний, кроме зарплаты и пятницы. Где‐то тут незаметно подкрадывается принятие такой жизни, когда сложно представить себя на другой работе и в другом коллективе, недостатки становятся привычными, перестаешь их замечать. Прошлые места работы кажутся сном. Если в этот момент зовут на собеседования, отказываешься не глядя. Какой смысл что‐то менять и снова проходить через все это? На этой стадии почти невозможно уволиться. Чтобы захотеть уйти, нужно что‐то по-настоящему сильное и ужасное, вроде лихорадки, урагана или потопа: смена начальства, задержки зарплаты, штрафы и дресс-код, отчеты и контроль, угнетение тех маленьких свобод, которые еще остались. И тянешь лямку в ожидании вечера, пятницы, зарплаты, новогодних каникул. Так проходит жизнь.
Денежный вопрос
Иногда я и сама не понимаю, зачем хожу на встречи со старыми друзьями. Такое ощущение, что дружбы вовсе нет и так называемых друзей объединяет некий общий отрезок пути: интересы, дела, тусовка, работа, хобби и вроде того. Потом все это завершается: коллеги больше не работают вместе, сокурсники оканчивают вуз и расходятся по своим траекториям, тусовка разваливается, потому что кто‐то женился, кто‐то устал, а кто‐то уехал, в кружок по танцам или рисованию перестаешь ходить сначала ты, потом твой друг, и вы еще некоторое время по инерции обмениваетесь звонками и сообщениями, а потом наступает конец.
Но вот я прихожу на встречу с одной очень давней подругой, которая никогда не работала в офисе. Мы познакомились на литературном семинаре лет десять назад, когда я еще пыталась писать что‐то художественное. Пока я вкалывала в конторах, она неспешно писала романы, у нее даже вышло несколько книг. На что она живет, для меня загадка, наверное, ее муж сказочно богат, так как при встрече она достает новенький айфон самой-самой последней модели. Отвечает там на какие‐то сообщения и, почти не отрывая взгляда от экрана, начинает ныть про работу. Для нее работа – это Дело Всей Жизни, которое надо когда‐нибудь найти. Конечно, оно должно приносить доход (литература вот не приносит) и еще оно должно быть важным, нужным, интересным и социально значимым. Сейчас Таня занимается театром, до этого пыталась работать журналистом, писала об искусстве, еще раньше планировала открыть кафе или даже книжный магазин, а может быть, даже издательство, а лучше ателье (она любит шмоточки не меньше, чем литературу). Но что‐то ей всегда мешает довести дело даже не до конца – хоть до чего‐нибудь, похожего на результат.
– С работой сложно, – ныла она.
– Да вроде полно всяких вакансий, – не подумав ляпнула я и тут же поняла, что облажалась. Но Таня не особо вслушивалась, продолжая свое горькое размышление.
– Пыталась поставить пьесу. Ее даже взял один очень хороший театр. Но было всего два показа. Денег с этого ноль. Народ не пришел. Рецензий не было. Что делать дальше – непонятно. Думаю продавать что‐нибудь онлайн. Я вот люблю красивые вещи. Сделать что‐то вроде магазина для творческих личностей: палантины в цветочек, летящие платья, твидовые пиджаки, ассиметричные юбки. Но сейчас как‐то не до этого, хочу еще раз все‐таки с театром попробовать. А ты как? Пишешь что‐нибудь?
– Бывает, что и напишу иногда рассказик.
– Тебе обязательно надо издать книгу! Тогда ты заживешь!
– У тебя ведь выходили книги, а все равно ты вечно ноешь, что денег нет.
– Это да, сейчас всё так тяжело. Я хочу, чтобы уже пошел в гору какой‐то бизнес, магазин например, чтобы я там руководителем, а бизнес мне чтобы деньги приносил, а то мне постоянно так плохо – это от усталости, я ведь вообще не отдыхаю, постоянно какие‐то дела, соцсети, фотосессии, тексты, видеоконференции, а я хочу просто чтобы деньги и делать что‐то по-настоящему значимое!
– Устройся куда‐нибудь в штат, тебя возьмут!
– Ой не знаю. Я однажды приобщилась к офисной жизни, и было так тяжело, так тяжело! Не знаю, как ты все время так живешь…
– Ты в офисе работала? Ты не рассказывала! Где?
– Да муж работал удаленно некоторое время, а я ему помогала. С ним вставала, делала ему кофе, искала для него информацию. Ужас какой‐то, целый день занимаешься чужими делами!
Как всегда, когда слышу