«Сколько!?» – вопрошала я подругу, которая работает конюхом на ипподроме.
«Серьезно?» – офигевала от зарплаты в частной конюшне.
Немного остыв, начала прикидывать. Зарплата почти втрое меньше, чем у меня сейчас. А я считала, что мало получаю! Зато я буду рядом с лошадками, как хотела с детства. Ага. Убирать их дерьмо, чистить, седлать, закупать им сено и овес. Вот счастье‐то. Иногда мне будут разрешать на них ездить. Об этом ли мечтала маленькая Аня, терпевшая насмешки за синий хоккейный шлем? Нет, нет и нет.
Конечно, я так и не написала заявление. Пусть от меня не останется даже горстки рекламных текстов, которые исчезнут из интернета раньше, чем меня скосит рак, вирус или чума. Надо быть честной с собой. Я продолбала свою мечту, и нет мне дороги назад.
Аннунаки с планеты Нибиру
Во всех офисах, где IT-отдел лишь вспомогательный, идет непрерывная страшная война между пользователями и компьютерщиками. Понимаете, айтишники в таких компаниях, как наша, – это вовсе не те симпатичные хипстеры из «Сбера» или «Яндекса». К тому же – я тоже не сразу в этом разобралась – оказалось, что в среде айтишников есть две страты, практически касты, и переход из одной в другую почти невозможен: сисадмины и программисты. Так вот в таких конторах, как наша, преобладают именно сисадмины, а программисты, которые все‐таки нужны и вынуждены откуда‐то приходить, оказываются низвергнуты к представителям низшей страты по тем соображениям, что для креативщиков и руководства все они – одной крови. Айтишники считают нас тупыми и бесполезными, а мы их – грубыми и жалкими. Они издеваются над девчонками из юротдела, их шмотками и маникюром, мы – над их бородами в сале и хлебных крошках, нестиранными футболками и одинаковыми шортами, как будто они их закупали оптом на всех, причем лет двадцать назад на Черкизоне. Может, они такие противные оттого, что их мало, они считают себя Аннунаками с Нибиру и им не с кем поговорить со своей планеты. А может, оттого, что они недостаточно хороши в своем уважаемом деле и потому их не берут в настоящую айтишную компанию, где все такие же, как они, где для них есть кофеек, печеньки, диванчики, пуфики, настольные игры и прочие ништяки. Но в нашем агентстве эти редкие персонажи озлоблены и невыносимы.
Если сисадмины полностью асоциальны и не удостаивают нас, простых смертных, ни словом, ни взглядом, даже когда лезут под стол, чтобы проверить провода, программисты делают вид, что умеют общаться. У них (да и у нас) выбора нет: приходится устраивать совместные совещания.
И вот сидит, например, Снежана, директор по стратегическим коммуникациям. Не знаю, что это значит, но она спец в этом, а не в программировании и верстке. И говорит:
– Ребята, а сделайте так, чтобы сайт одинаково красиво смотрелся на любом мониторе, а еще на планшете и мобиле.
А ребята ей в ответ:
– Нет, это невозможно, потому что…
Далее следует бесконечный поток слов, из которых Снежана понимает только предлоги. Впрочем, ее так просто не возьмешь, она начинает торговаться, как Гильгамеш с Хувавой: у вас семь сияющих лучей ужаса и во‐о-от такенный снобизм, а у меня, говорит Снежана, хитрость, власть и, на крайний случай, свирепый Энкиду в кармане (то есть разъяренный Сергей в кабинете). Тогда они говорят:
– Ладно, это возможно, но очень сложно, хлопотно, замысловато, каверзно, нелегко и вообще затруднительно.
– Да, задача непростая.
– Нереально ваще.
– Ок, – говорит Снежана, – сколько времени вам надо, чтобы это сделать?
– Ну-у-у, – говорят программисты, – от недели до четырех тащемта, например.
– Ок, – снова говорит Снежана, – даю две недели.
– Ну во‐о-от, – ноют программисты и жалуются, и ноют, и плачутся, и канючат, и скулят, и возражают, что не успеют.
– Вы сделайте, сколько сможете, и покажете нам, – говорит наивная Снежана.
Программисты:
– Это так нельзя, вам что – недоделанный код показать? Наполовину сделанное не значит наполовину работающее. И вообще, все это заковыристо, трудно, непросто и проблематично.
– Значит, две недели на все. Договорились, – отвечает на это Снежана и уходит со счастливой улыбкой, даже не понимая, какой огромной победы она добилась, с одной стороны, и как ее мощно объегорили – с другой.
Программисты возвращаются в свою каморку, делают все за два дня и оставшееся время радостно пинают балду. Или наоборот – пинают балду, а под наступление дедлайна делают все за два дня.
Раньше я думала – какими бы разными мы ни были, все‐таки все мы здесь сидим ради денег, обменивая на них время и некоторые усилия, затрачиваемые на работу. Ясно, что, если работы нет, мы с удовольствием тупим и читаем соцсеточки в оплачиваемое работодателем время. Но если работа есть, даже если она не нравится, не интересна, сложная, мы ее выполняем и выполняем хорошо (ведь если делать плохо или не делать вообще, можно лишиться этого теплого офиса с кулером и интернетом, и придется опять что‐то искать, да еще и объяснять, почему уволился с прошлого места, а это так утомительно). Но айтишники, работающие не в айтишных компаниях, не такие. Они бы хотели вообще ничего не делать, и чтобы на них с неба сыпались деньги.
Однажды я услышала у админов такой диалог. Один возмущался:
– Представляете, мне позвонили и поставили на удержание, две минуты слушал какую‐то жуткую музыку. Это вообще законно?
– А зачем ты берешь трубку с незнакомых номеров?
– Ну вдруг мне предложат миллион? Должен же я когда‐нибудь стать миллионером!
Шумерские способы разбогатеть: 1) родиться в богатой семье; 2) … нет никакого пункта два, см. пункт первый. Впрочем, кто ж запретит мечтать.
Однажды с моего компьютера пропал корпоративный мессенджер. Нет-нет, я не совсем технически безграмотная. Я даже как‐то переустанавливала винду на домашнем компе. Но на работе у нас такое странное правило: у пользователя есть право программами только пользоваться. Чтобы что‐то установить, снести или хотя бы поменять картинку на рабочем столе, нужен системный администратор.
Их у нас целый отдел: три человека. Причем каждый раз три разных человека. Поначалу я пыталась запоминать лица и имена, но потом поняла, что это бесполезно. Они работают несколько месяцев и увольняются. Запоминаются, увы, только самые яркие личности. Например, в далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте