Мы, правда, делаем вид, что их вообще не существует, кроме единственного дня, когда необходимо пройти через Унижение Конвертом. И это в эпоху карточек и интернета! От налогов укрывается руководство, но страдают почему‐то сотрудники, которых о том, что большая часть их зарплаты будет выдаваться наличкой, оповещают на последнем этапе собеседований, когда решение принято с обеих сторон.
К каморке, где сидела бухгалтерия, – так именовались Музыкова, огромная дама лет сорока пяти, и молоденькая, исчезающе худая студентка-практикантка при ней, всякий раз разная, – выстраивалась очередь из желающих получить деньги первыми. Остальные ждали, когда их вызовут. Оба способа были еще унизительнее, чем сам факт получения «серой» зарплаты. Я предпочитала ждать в кабинете. Уверяла себя, что лучше доделаю статью или отчет, пока остальные толпятся в коридоре. Вместо этого кусала губы и нервно вздрагивала, когда звонил чужой телефон. Вот еще один коллега ушел за своим конвертиком. Вот он вернулся – счастливый, словно ему сделали подарок, словно он не горбатился за этот конверт целыми днями, выслушивая крики начальства и ехидные комментарии гламурной секретарши по поводу мятых штанов. Словно вечное пребывание в этом чересчур светлом, заставленном столами, шкафами и коробками душном помещении стоило этих нескольких десятков тысяч, большая часть которых тут же спускалась на быт, транспорт, коммуналку и что‐нибудь модное и страшно дорогое, например на новый айфон. Наконец звонит мой телефон.
– Васильева, подойдите. – Голос бухгалтерши, одновременно бодро-командирский и приглушенный, словно она что‐то жует, может быть даже телефонную трубку.
Встаю и стараюсь как можно медленнее шевелить ватными ногами. Волнуюсь почему‐то каждый раз, словно иду сдавать экзамен в институте, который закончила десять лет назад. Но получение зарплаты у огромной, как шар, Музыковой тревожнее экзамена по теоретической стилистике, на котором даже не помню что отвечала, так громко и где‐то у горла билось сердце.
Когда заглядываю в кабинет бухгалтерии, Музыкова разговаривает по мобильному. Бросает на меня взгляд, значение которого не понимаю. Недовольный? Равнодушный?
– Чтобы в восемь был дома, – кричит на кого‐то в трубку бухгалтерша и бросает телефон в груду бумаг на столе. Кивает в сторону стула и погружается в свои записи, пытаясь отыскать мою фамилию и мой конверт. Пока ищет, начинает жаловаться. Я знаю, что с ней это случается: хоть она и считает нас всех ничтожествами, иногда ей надо выговориться.
– Вот оболтус, – говорит, положив тяжелую руку на ведомость, – шляется с какими‐то своими друзьями, пропускает занятия, торчит вечно в этих торговых центрах, тратит деньги непонятно на что, какие‐то нелепые шмотки! – Я терпеливо жду, когда она даст мне расписаться в ведомости, но Музыкова не спешит. Как только я поставлю подпись и получу конверт, сразу исчезну, и она это понимает. – По древнему шумерскому обычаю разве не должен сын следовать по стопам родителей? Мы с мужем жизнь положили на его образование, он учится в престижном вузе на экономиста, чтобы стать как мы, стать лучше нас! А он прогуливает и картиночки свои рисует. На гитаре играет. Друзей заводит среди художников, музыкантов и прочих бездельников, эх, сгубит он свое будущее!
Наконец я расписываюсь и ухожу, зажав в руках конверт. Мне вдогонку несется бормотание Музыковой, продолжающей ругать сына.
До конца рабочего дня еще так далеко! Я понимаю этого пацана, сына Музыковой. Зачем, думаю, я училась много лет? Чтобы сидеть тут, писать идиотские тексты о стиральных машинах, уставать от бессмысленных разговоров? Но тяжесть отпускает меня. Я снова свободна – впереди целый месяц до нового свидания с Мужиковой. Так ее обычно называют новенькие, пока не запомнят правильно. Как она злится! Еще часто ударение ставят неправильно. О Энки, хранитель знаний, владыка искусств и ремесел, в чьем слове правда, хвала тебе за то, что умеешь ты отомстить за великую власть чисел над нами!
Слово его весомо на небесах и на земле
Наши великие боги-руководители Сергей и Алексей – братья, но старший и главный, конечно, Сергей. Леша возглавляет Swan Cosmetics, свое любимое творение, но лишь маленькую часть огромной Сергеевой корпорации. Когда он пришел к брату со своей такой оригинальной бизнес-идеей, Сергей по-братски предложил ему офис, кадры и крыло. К Леше никто не относился всерьез – все знали, что он мечтатель, сибарит и эстет. Он носил яркие шарфы, обтягивающие водолазки, очки в роговой оправе, а в его кабинете стоял проигрыватель и коллекция пластинок. По вечерам он жег там ароматические палочки и свечи. Он доводил дизайнеров до безумия, когда придумывал идеи для банок, коробок и этикеток, но в итоге получалось по-настоящему стильно. Он мог отвергать коротенькие, в десяток слов, тексты для соцсетей и заставлять снова и снова их переписывать, чем страшно бесил копирайтеров. Но за пределами своего мирка он никакой власти не имел. Если ему срочно что‐то было нужно, а сотрудники были заняты поручениями от Сергея, Леше приходилось смиренно ждать. В нашем корпоративном мире Сергей был велик, как бог Энлиль. Слово его весомо на небесах и на земле, в кабинетах и в электронных письмах, на совещаниях, кропотливо записанное секретарями и писцами его и брошенное походя в офисных коридорах. Велико оно в небе, заполняет все пространство, а на земле оно – основание, которое невозможно разрушить.
Про Сергея ходили самые невероятные истории, и Юрик, работавший здесь уже очень давно, уверял, что все они – правда. В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, работал в нашей конторе копирайтер Толян. Писал он отлично: быстро,