Каждый день в курилке я жаловалась Юрику. Юра мудрый, но нетерпеливый, поэтому сразу сказал: да посылай ты ее ко всем чертям! Каждый вечер, завидя ее, я была исполнена решимости, я собиралась призвать демонов подземного мира, выплеснуть гнев, поговорить со Светой, обидеть ее, поссориться с ней, сделать хоть что‐нибудь! Но еще месяц уходила с ней домой, пока ее наконец не уволили.
В тот первый вечер, когда Света впервые не зашла за мной и я не встретила ее в курилке и Музыкова ходила сияющая, поскольку именно она настояла на Светином увольнении, и весь рабочий день было так тихо и спокойно, только Сидорова привычно шептала что‐то в своем углу, я снова уходила последней. Проверила окна, выключила свет, заперла дверь. Где‐то на втором, скорее всего, еще сидела Ксюша, но лифт пришел пустым и не остановился ни на одном из этажей. Я сдала охраннику ключи, нащупала заветную кнопку и… I am the passenger, and I ride, and I ride. I ride through the city’s backsides. I see the stars come out of the sky, yeah, the bright and hollow sky. You know, it looks so good tonight [5], о-о-о-оу йе-е-е-е, как я скучала по этому голосу, по этому драйву, по этому полному звуков одиночеству. Пусть только звезды и луна смотрят на меня с небес. Молча! Молча смотрят на меня с небес.
Этим потопом меня наконец‐то смыло
Я опоздала воплотить самые дерзкие детские мечты – о конном спорте, о пилотировании самолета, даже роман я не могу дописать вот уже шестой (или шеститысячный) год. До пенсии еще целых 7678 дней, если я вообще доживу. Уже три с половиной года я работаю контент-редактором в креативном агентстве, одном из множества контор бизнес-братьев Сергея и Алексея, у которых также в арсенале: торговый центр, в котором сдаются магазины и корнеры; строительная фирма, о которой никто ничего не знает; собственная марка как бы немецкой косметики, креатив для которой всегда в приоритете; консалтинговое агентство, благодаря которому никогда не уволят ночную Ксюшу, и еще какие‐то мутные дела. Здесь хорошо платят, можно опаздывать (если не наймут какую‐нибудь Юлю), можно заниматься своими делами (если не наймут какого‐нибудь Леонида), можно общаться с интересными людьми (пока они не уволятся и не исчезнут где‐то на свободе).
Все мы одинаково мрачны по понедельникам и воодушевлены по пятницам. Тихо досиживаем последние часы перед выходными и отпуском. Вяло ругаем начальство и радуемся зарплате. Сплетничаем о коллегах и встаем друг за друга горой. По-стариковски вспоминаем былое, подшучиваем над новичками. Верим в светлое будущее: во фриланс, в собственную фирму, в наследство богатого родственника, в пандемию или метеорит – в любое внезапное избавление, которое спасет нас от необходимости вставать по утрам и тащить сонное тело в офис, и мы наконец сможем творить, воплощать мечты, заниматься любимым делом – или просто помрем.
Я многое пережила здесь: Олю Макарову, Снежану, Леонида, Анвара. Я могла бы пережить и Юлю – она не самое ужасное зло. Работа стала привычной, как старая любимая пижама, как заношенные джинсы, как родная захламленная, пыльная квартирка. Но однажды накатывает непреодолимое отвращение, и вдруг понимаешь, что не протянешь здесь больше ни дня. Что это? Завершается ли естественный цикл? Старого, привычного, убогого становится так много, что перестаешь чувствовать себя живой даже по вечерам и выходным? И даже в отпуске не получается отдохнуть. Считаешь дни до пенсии и понимаешь, что просто не дотянешь, если не поменяешь в жизни хоть что‐нибудь. Но что может поменять рядовой черноголовый, кроме работы? Можно ли изменить судьбу?
Последние пару месяцев меня переполняла ненависть, апатия, злость, гнев, слезы, и всё это приходилось сдерживать по девять часов в день. Я вставала с кровати невероятным усилием воли. Плакала прямо на улице и в метро. Все, что раньше казалось терпимым, стало вдруг невыносимым.
Неприятности выстроились в очередь, и не было им ни конца ни края. Юля, не удовлетворившись объяснительной, снова застукав меня на опоздании, вычла деньги из зарплаты, и Сергей ей позволил. Леша вторую неделю не принимал какой‐то глупый текст про детские кремы, и я уже не понимала, чего он хочет и что надо в этом тексте снова поменять. Зарплату впервые за несколько лет задерживали на неделю. Юля завалила всех работой так сильно, что я не могла вспомнить, чем люди вообще занимаются в свободное время. Из-за меня сорвалось интервью для серьезного кадрового портала: собеседник отказался со мной разговаривать, потому что я выгляжу как школьница. Да еще и коллеги огрызаются в ответ на вежливые просьбы, угрюмо молчат в ответ на твои шутки, сидят серые и закрытые, как трансформаторные будки со стикером «Не влезай – убьет!». Все на что‐то обижены, злы и молчаливы. Однажды, сильно устав от всего, я нажаловалась Юрику на Юлю и ее придирки, а он вдруг встал на ее сторону и сказал, что я сама виновата, сильно косячу в последнее время. К тому же у Юрика появилась новая любовь, и он больше не ходил со мной по пятницам в кабак. Из-за своей зазнобы он пытался бросить курить, так что и на пожарную лестницу я ходила теперь без него. Я осталась одна.
В один из вечеров со мной до метро шла Ира, которая призналась, что Юля ею страшно недовольна, что у нее ничего не получается, что зря она ушла из секретарей, а теперь ее вот-вот уволят и придется искать новую работу. Почувствовав в Ире внезапного союзника и друга, я стала чаще с ней разговаривать и уходить домой, обменяв музыку в одиночестве на душевное тепло, но скоро Ира действительно написала заявление, и нашему общению не суждено было продлиться. В один из последних вечеров, когда мы, грустные, уставшие, нервные, в молчании шли до метро, я вдруг поняла, что это конец. Я тоже должна уйти.
Две недели между заявлением и свободой – особенный период в жизни каждого шумера. Противоречивые чувства – хочется поскорее покончить с этим, считаешь дни, и вдруг начинаешь заранее скучать по этому офису, дороге, коллегам, столам и мониторам. По Вериному смеху с ресепшена. По людям, которые все это