– Вы бледны. Вам не душно? – спрашивает он.
На его лице озабоченность медика, но по карим глазам видно, что он ищет любой повод дотронуться до меня. Я протягиваю ему руку, но, к моему безмерному удивлению, Квинси Моррис действует проворнее и первым завладевает ею. Налетев стремительно, точно огромная грозовая туча, ковбой опередил молодого доктора, не успел тот и глазом моргнуть.
– Разрешите сопроводить вас на свежий воздух, мисс Люси, – бархатным голосом мурлычет американец. – Еще светло, да и ужин подадут не скоро.
Я смотрю на его красивые, мужественные черты, на лучики веселых морщинок в уголках глаз и изо всех сил гоню от себя мысли об Артуре. Рядом со мной умный, добрый, приятный джентльмен, который не скрывает своего интереса ко мне.
– Охотно, мистер Моррис, – соглашаюсь я, и он ведет меня прочь из зала.
Краем глаза я успеваю заметить расстроенно вытянувшееся лицо доктора Сьюворда и пронзительный взгляд мама, и вот мы с американцем уже в саду под темнеющими небесами.
– Я рад побыть с вами наедине, – говорит Квинси и оглядывается на любопытные лица, наблюдающие за нами из окон; одно из них, несомненно, – лицо мама.
Я стараюсь не думать о том, кому могут принадлежать остальные.
– Я мечтал поговорить с вами без посторонних еще с тех пор, как мы танцевали на балу в честь помолвки мисс Мюррей.
– Неужели? Так давно? – Я смотрю на наши соединенные руки. Мне нравится видеть мои тонкие пальцы в его большой обветренной ладони. – Отчего же вы мне не написали?
– Не все слова можно доверить бумаге, когда обращаешься к даме. И… не все вопросы. – Квинси глядит на меня так многозначительно, что я начинаю догадываться о его намерениях.
Меня разбирает смех, но я сдерживаюсь и поднимаю на Квинси кроткий взгляд.
– И что же это за важный вопрос, который вы хотите мне задать, мистер Моррис?
Он берет меня за другую руку – теперь мы стоим лицом к лицу – и зажмуривает глаза. Его грудь вздымается и опадает в такт ровному, глубокому дыханию, он несколько раз наклоняет голову влево-вправо, словно разминает затекшую после долгой поездки шею. Затем Квинси принимается легонько раскачивать наши руки, как будто мы – маленькие дети за игрой в саду. Я опять давлюсь смехом: до меня доходит, что этот большой, сильный, пылкий мужчина, полный отваги и жизнелюбия, мужчина, который не расстается с оружием и в любую минуту готов ввязаться в бой… взволнован.
Я поджимаю губы, чтобы не хихикнуть, и подбадриваю его:
– Ну же, мистер Моррис.
Квинси распахивает глаза.
– Америка – красивая страна, – брякает он. – И совершенно не похожа на Европу.
– Вы… вы, безусловно, правы, – удивленно говорю я.
– Знаю, вы любите Лондон. Но и Техас придется вам по душе. Его стоит увидеть, особенно на конной прогулке. Золотые поля под жарким солнцем, зеленые холмы и долины, где высокая трава колышется, точно океанские волны, а бескрайнее летнее небо синее моря. Я редко покидаю родной край, но когда это случается, воспоминание о нем дарит мне то же наслаждение, что и глоток прохладной воды – измученному жаждой.
Я до боли завидую теплоте его голоса и отрешенности взгляда, устремленного на далекую страну, которую он так любит. Он может уезжать и приезжать, когда заблагорассудится, плыть по морю или путешествовать по суше, знакомиться с целым огромным миром, пока ноги не заболят от усталости и не перенесут его через океаны обратно, туда, где счастливо его сердце.
– Видите ли, моя семья никогда не имела настоящего дома, – тихо продолжает Квинси. – Моих предков силой вывезли в Америку и заставили обрабатывать землю, которую они даже не могли назвать своей. По милости Божьей, во времена моего детства законы изменились. Человек, на которого работали мои родители, оказался справедливее прочих и вознаградил их за многолетний труд – подарил землю, отдал безвозмездно. Они выстроили дом, завели хозяйство, наняли рабочих и стали разводить скот. Всему в этой жизни я научился у них. Как устоять на ногах, как пробиться в мире, который тебя не принимает… – Квинси Моррис возвращает взгляд на меня, и у меня подкатывает к горлу комок. – Как любить. Во мне воспитывали умение видеть, учили надеяться и верить. Матушка говорила, что жить нужно с открытым сердцем, ибо даже в этом жестоком мире всегда есть шанс обрести любовь. – Он выпускает мою левую руку, чтобы заправить мне за ухо выбившуюся прядь. – Мисс Люси, я вижу, как мы вдвоем скачем верхом по равнинам. Вы смеетесь, ваши волосы развеваются на ветру. Я рад, что скоро увижу дом, но… не хочу возвращаться туда один.
Теперь, когда этот момент настал, когда я получила первое в своей жизни предложение руки и сердца, мне больше не хочется смеяться, и, вопреки ожиданиям, я не испытываю никакого радостного трепета. Напротив, я готова расплакаться, и внутри у меня все сжимается, но причиной тому не боязнь принадлежать этому прекрасному человеку, а чувство вины за свой неминуемый отказ. На самом деле я всегда знала, что откажу Квинси Моррису, и сейчас вдруг остро это осознаю. Как бы меня к нему ни влекло, как бы легко я ни представляла нас скачущими на лошадях или просыпающимися в одной постели, никогда я всерьез не собиралась сказать ему «да».
Я смотрю в его озаренное любовью лицо и понимаю, что держалась с ним слишком легкомысленно. Поощряла его, только чтобы безжалостно растоптать его надежды, и при мысли об этом у меня на глаза действительно наворачиваются слезы. Я поспешно отворачиваюсь, чтобы их скрыть, но уже слишком поздно.
– Мисс Люси, не надо плакать, – испуганно просит Квинси. – Я вас чем-то обидел?
– Нет, нет. – Я мотаю головой. – Просто меня растрогало ваше… – Я осекаюсь, сообразив, что главного вопроса так и не прозвучало. – Вы же собирались сделать мне предложение, не так ли?
Квинси добродушно, раскатисто смеется.
– Вы не перестаете меня удивлять. Да, маленькая леди, именно это я и собирался сделать.
– Вот оно меня и растрогало. – До Квинси начинает доходить, что он получит отказ. – Вы добрый и замечательный. Ваша улыбка, ваш смех… Всякий раз, когда вы радуетесь, как будто солнце выглядывает из-за туч. Наши беседы и переписки доставили мне огромное удовольствие…
– Но замуж за меня вы не пойдете, – мрачно договаривает Квинси.
– Простите, что причиняю вам боль, – шепчу я,