Почему же Христиан не отказался находиться в компании этих людей? Неужели он не понимал, что в тот момент, когда он возглавит армию, вся ответственность ляжет на его плечи?
Фридрих V Пфальцский и его ближайший помощник были искренними кальвинистами. Однако они восприняли лишь саму веру, а не те неизбежные выводы, которые делал сам Кальвин из своего учения. Анонимный сочинитель одной листовки давал Фридриху V совет под благовидным предлогом (например, с помощью дипломатической миссии) удалить Мансфельда из Богемии и одновременно казнить или прогнать несколько сот строптивых богемских дворян; «только тогда он станет королем Богемии». Судя по всему, перед мысленным взором автора стоял пример действий Кальвина против Сервета [18]. Совет может показаться грубым, однако если бы дворяне, погибшие на Белой горе, были устранены раньше, это привело бы к остро необходимому и благодетельному укреплению королевской власти. Но Фридрих V и Христиан Ангальтский были слишком мягкими людьми, неспособными к столь жестоким действиям. Их вера была глубока, они считали, что Господь всегда с ними и смотрит за каждым их шагом. Когда Христиан планирует набег, а внезапно разлившаяся река срывает этот план, князь видит в этом волю Господа, которой можно только подчиниться; когда полк Турна на Белой горе неожиданно обращается в бегство, то следует лишь смириться с этим.
Для конкретного человека такой образ мыслей может быть удобен и весьма утешителен. Но в целом представление о том, что индивид есть слепое орудие высших сил и принимаемые им решения не влияют на ход событий, сковывает энергию и заставляет слепо и бесплодно полагаться на Господа. Кроме того, князь Ангальтский не был гением вроде Густава Адольфа, он даже не обладал упрямством и амбициями Валленштейна [19]; он являлся полководцем старой школы, как Тилли. Последний действовал по шаблону и побеждал лишь до тех пор, пока имел против себя голодные, плохо вооруженные и ненадежные полки. Таким же был и Христиан Ангальтский, в конце концов проигравший более сильному боевому духу, упорству и последовательности своих противников.
Бюкуа оставался в обороне и намеренно избегал крупных сражений до тех пор, пока успехи императорской дипломатии не принесут свои плоды. Христиан разгадал эту стратегию и 26 июня созвал военный совет, в котором приняли участие не только генералы, но и полковники и подполковники. Командующий задал им вопрос о том, следует ли покончить с клеветой о намеренном затягивании кампании, вынудив врага вступить в сражение, или лучше занять оборону. В итоге сошлись на том, что Бюкуа слишком хорошо укрепился, поэтому атаковать его не стоит; в то же время нельзя отходить с занимаемой позиции, чтобы не открыть противнику дорогу в Богемию и Моравию. Для укрепления этой позиции следовало немедленно задействовать пехоту на земляных работах. Ожидалось, что с прибытием вспомогательных войск Бетлена Габора положение Бюкуа сильно ухудшится.
В соответствии с решениями военного совета каждой пехотной роте было поручено построить укрепления на определенном участке; при этом роты должны были сменять друг друга. Наемники сочли это требование несовместимым с их честью, а в условиях нерегулярной выплаты денег командиры не стали требовать его строгого выполнения, что дало плохой результат. В плане оплаты лучше всего дело обстояло у Моравского полка: солдаты получали деньги регулярно, задержка составляла лишь около двух месяцев. Валленштейн безуспешно попытался в апреле 1619 года переманить этот полк на сторону императора; после этого командиром полка был назначен граф Генрих фон Шлик. Однако солдаты так и не увидели ни нового полковника, ни подполковника, и даже большинство капитанов отсутствовали в их рядах. Долгая передышка и обычная для богемских войск распущенность всерьез повредили дисциплине. Полк отказался участвовать в земляных работах; полки графа Гогенлоэ и Турна-старшего присоединились к нему. 2 июля полк Зеротина с развернутыми знаменами покинул свое расположение; однако позднее его солдаты передумали и взялись за работу.
13 июля сцена повторилась. Четыре упомянутых полка взбунтовались, и кавалерия богемских сословий демонстрировала готовность к ним присоединиться. Увещевания графа Гогенлоэ на несколько дней разрядили обстановку. Однако уже 27 июля полк Зеротина вновь продемонстрировал непокорность, причем таким образом, что это грозило вылиться в мятеж всей армии. Все уговоры были бесполезны, посланника от командующего солдаты встретили грубой бранью. Пять рот расположились в чистом поле, и поручить дозорную службу пришлось другому полку. Две роты хотели насильно повести с собой своих офицеров, однако последних освободила силезская конница. Трем другим ротам офицеров удалось задержать. После этого они избрали своим полковником простого богемского мушкетера и заявили, что до врага им вообще нет никакого дела.
Увидев признаки сочувствия со стороны других полков, «зеротинцы» решили действовать радикально. В 10 часов утра 29 июля они с развернутыми знаменами и горящими фитилями двинулись в Пулку, чтобы окончательно отделиться от армии и либо уйти в Прагу, либо пограбить в округе. Полк Турна колебался: половина солдат считала действия «зеротинцев» бесчестными и называла проходящих мимо мятежников клятвопреступниками и предателями, в то время как другая половина взялась за оружие, чтобы присоединиться к бунтовщикам. На следующий день князь Христиан в сопровождении всего лишь тридцати всадников отправился в полк Турна. Он похвалил солдат за их проявленную накануне верность, пообещал удовлетворить их требования и призвал к терпению. Сначала озлобленные солдаты окружили генерала и начали самыми грубыми словами клеймить отдельных полковников, в том числе молодого графа Бернгарда Турна. Жизнь командующего даже находилась в опасности, но затем солдаты постепенно успокоились. Их ярость разбилась о твердое и благородное спокойствие полководца. Полк в итоге заявил Христиану, что останется с армией только из любви к нему, если он примет наконец меры к скорейшей выплате хотя бы части задержанного жалованья.
События в полку Турна