— Порвалась? Где же куски, ошметки? Почему ничего не остается?
— Одежда рвется и сгорает. Аура накаляется слишком высоко. Ткани рвутся, превращаются в пепел. А потом испаряются. Сейчас я приду. Пожалуйста, не сердись. Я вправду на вашей стороне и не собираюсь сбегать.
— Я пойду вместе с тобой, — невозмутимо ответила я, но хвост меня выдал — так нервно стукнул по ножке кресла, что-то пошатнулось.
— Пожалуй, лучше тебе и вправду пойти со мной, пока ты не разрушила дом, — сказал Кир. И пусть его слова задумывались, как шутка — он явно не шутил.
Спальня Кира была еще менее облагорожена, чем гостиная. Одинокая широкая кровать стояла прямо на каменистом полу. Небольшой тканевый ковер темно синего цвета лежал с одной стороны кровати, но не закрывал и половину пола. Широкий створчатый шкаф со сложенной аккуратными стопками одеждой возвышался над кроватью и занимал всю стену. Окон не было.
Секретер был завален какими-то бумагами, разбросанными карандашами, маркерами. Стул с деревянной спинкой был таким старым и потрепанным, что его вполне можно было отправить на помойку. Наверняка он скрипит, когда на него садишься.
Пока Кир задумчиво рассматривал свои рубашки, решая, в какую из них я теоретически могу поместиться, я подошла к секретеру и взглянула на творческий беспорядок.
Я ожидала увидеть счета и документы, но вместо этого наткнулась на свой портрет, нарисованный карандашом.
— Это что?
Кир обернулся и заметив, что я стою у секретера, густо покраснел.
— Не смотри, пожалуйста! — сдавленно крикнул он, но было уже поздно: я узнала свои всегда расхристанные волосы, растерянную улыбку и напряженный взгляд.
Он и не видел меня другой.
Всего лишь замученной испуганной кошкой.
Той, кто отчаянно барахтается в неиссякаемом море проблем. Кто боится за сына больше, чем за себя.
Он бросил рубашки на кровать и медленно подошел ко мне:
— Джули, это не то, что ты думаешь… Я… иногда рисую коллег и знакомых. Тренируюсь. Я закончил художку и…
Он не договорил.
На этот раз мой оборот произошел плавно и мягко. А я совсем не стеснялась того, в чем окажусь.
— Покажи мне рисунки твоих коллег, — низким хриплым голосом произнесла я и подняла свой портрет, — Мне нравится. Почерк у тебя красивый. Модель не очень.
— Модель в самый раз, — возразил Кир и отвел взгляд.
Неожиданно, мне захотелось подразнить его.
— Сколько лет, ты говоришь, учился?
— Семь.
— Круто получается. Так что насчет портрета Роксаны? Иннокентия или Гриши? Где они?
— Все рисунки в папке.
Папку я нашла здесь же, на столе.
Незнакомые лица детей, женщин, играющих с ними. Пейзажи. Зарисовки моря, реки… Пруд в оазисе — я его узнала. Именно с лавочки открывался такой живописный вид.
И ни одного врача или медсестры.
— Странно. Мне кажется, или ты врешь? — Я подошла к Киру и потрясла перед ним увесистой папкой, — Волкам доверять нельзя? Так, что ли?
— Ты дразнишь специально? Или не понимаешь, как тяжело мне сейчас сдерживаться?
Глава 29
Его зрачки расширились, заполонив всю радужку. А выражение лица вдруг приобрело хищные черты. Я дразнила волка. Мужчину, который сдерживался ради того, чтобы не напасть на меня.
Неожиданно, мне понравилась эта мысль. Эта жажда, что мелькнула в его глазах и была убрана здравой мыслью.
Нам нельзя здесь и сейчас.
Мы чужие друг другу.
Мы относимся к разным социальным слоям, к разным общинам.
Он — волк-одиночка, отвергнутый своей стаей. Я — потерянная кошка, готовая выйти одна против всего мира — лишь бы спасти сына. Вырвать его из лап Круга Пяти. Нет, они его не увидят.
Как и не увидят Кира, помогающего отцу.
Очень медленно, чтобы подразнить волка, я подошла к нему и положила руки на грудь. Погладив ее, переместила на талию, а оттуда за спину.
Рык, донесшийся сквозь стиснутые зубы Кира, доставил мне удовольствие.
Да, я буду его мучить желанием. До тех пор, пока…
Я встала на цыпочки и томно прошептала ему в ухо:
— Дай клятву, что будешь действовать в моих интересах.
— Я буду действовать в твоих интересах, я же говорил. Они хотят запереть тебя и Тему… Это несправедливо.
— Дай… клятву! — как можно искушенней попросила я.
Заглянула в глаза. О, в них уже бушевало пламя. Настолько сильное, что вполне могло бы унести нас двоих.
Указательным пальчиком я провела по его нижней губе. Мягкая, приятная. Ах, как бы мне хотелось поцеловать ее, впиться в нее так, будто ничего другого важнее нету.
— На крови? — сипло произнес он, глядя мне в глаза.
— Да.
У меня самой во рту пересохло от желания.
— Мне нужен нож.
— Бери.
Затуманенным взором я смотрела, как он открывает секретер, достает маленький клинок. Распарывает себе ладонь и переворачивает ее кверху, к потолку.
— Даю клятву моих предков, что не выступлю против тебя…
— и моего сына, — подсказала.
— И твоего сына. Ни словом, ни делом, ни мыслью, ни намерением не помешаю тебе.
И в знак завершения клятвы он вдруг приложил ладонь к моему плечу. Тело пронзило холодом, заговоренной кровью, холодной и склизкой, и желанием.
Определенно, я не дам ему просто так отсюда уйти.
— Закрепляю, — он смотрел мне прямо в душу, — Твоя кровь приняла мою клятву. Так тому и быть.
— Теперь ты — мой волк, — тихо ответила я, накрывая его руку своей и стаскивая ее вниз, — И мне нужна другая клятва.
— Еще одна? — нож был отброшен в сторону, а мое лицо наоборот — взято в плен.
— Да, и чтобы мое тело приняло ее.
Не отводя взгляда, он наклонился и осторожно поцеловал меня. Боже, какой фейерверк чувств! Мы вспыхнули разом, и набросились друг на друга с такой силой, будто от этого зависело наше спасение.
Он целовал меня, прикусывал губы. Я страстно кусалась в ответ, и он с тихим смехом отстранялся, целовал щеки, глаза, все, до чего мог дотянуться.
Как же долго я этого ждала!
Как хорошо было стоять рядом с ним, на прохладном полу, срывать с него одежду и знать, что нас одинаково влечет друг к другу.
Когда он остался без свитера, его поцелуи стали более откровенными, и спустились ниже. Легкими прикосновениями он вдыхал аромат моей кожи, терся о нее носом, и прокладывал себе взлет на вершину.
Губами осторожно обхватил розовое навершие, прикусил его, и я простонала от накатившего желания. Кир подхватил меня на руки и бережно отнес к кровати.
Мы предавались страсти так отчаянно, будто в последний раз. Не сдерживались в своих