Ко второму уроку в дверях начинают появляться зрители.
Семиклассники тычут пальцами, старшеклассники усмехаются.
— Смотрите, Нестеров субботник устроил!
— Дядька, вам за это доплачивают?
Я останавливаюсь, опираюсь на швабру и широко улыбаюсь, весь в поту и пыли.
— Ага, миллионы платят. Пока вы на диване в телефоне сидите, я тут форму чемпиона поддерживаю. Бесплатный фитнес, ребята!
Они хохочут, но в смехе уже нет насмешки — есть любопытство. Один даже спрашивает:
— А правда, что вы чемпион мира?
— Правда, — киваю я и снова берусь за работу.
И знаете что?
Эта куча убитого инвентаря, эта гора проблем — она меня не пугает.
Наоборот.
Каждый выброшенный в помойку рваный мяч, каждый отскобленный кусок грязи с пола — это шаг к чему-то настоящему.
К месту, где дети не будут зарабатывать травмы вместо спортивных навыков.
И в груди действительно горит этот чертов огонь — не ярости, а дела.
Пока веду уроки, размышляю над программой тренировок — ведь надо начинать с базы и доступной широкому диапазону возрастов и первоначальной подготовки.
На переменах — вычищаю и подготавливаю зал к мелкому ремонту. На листочке набрасываю план, что сделать в первую очередь, и это очень помогает.
А после школы лечу на станцию — вагоны сами себя не разгрузят, а деньги на дороге не валяются.
Вечером на станции работа идет как по маслу.
Мешки кажутся легче, ночь — короче.
Мысли крутятся вокруг двух точек притяжения.
Анютка.
С каждым днем в ее глазах все меньше страха и все больше этой самой… гордости. За меня. За то, что я ее папа. Это чувство пьянит сильнее любой победы на ринге.
А потом мысли плавно перетекают к Насте.
К тому, как она вчера смотрела на меня. Как смеялась, уворачиваясь от поцелуя. При одной этой мысли ладони становятся влажными, а внутри все прожигает ровным, горячим пламенем.
Руки сами по себе слегка дрожат — не от усталости, а от этого странного, сладкого напряжения, которое возникает только при мысли о ней.
Перекур.
Прислоняюсь к холодному борту вагона, закрываю глаза. И тут слышу рядом:
— Мужик, тебя поговорить.
Открываю глаза.
Передо мной двое из местных — те самые, «мутные».
Один, коренастый, с шрамом на щеке, другой — тощий, с бегающими глазками.
— Я слушаю, — говорю нейтрально.
Проблем не хочется — я здесь деньги заработать, но с этими двоими я справлюсь одной левой, как говорится.
Коренастый оглядывается по сторонам.
— Видим, ты крепкий парень. И, похоже, не при бабках. Есть у нас одно дельце. Быстрое. Серьезные бабки за пару часов работы.
Тощий добавляет, понизив голос:
— Ничего особенного. Просто постоять с нами. Создать... массовку. Вид, что нас много. Разобраться с одним корешем, который должен вернуть долг. Ты даже ничего делать не должен. Просто вид твой... ну, ты сам понял.
Коренастый опять вступает:
— Ну может, чуть там быкануть… сам знаешь, короче.
Ага, я знаю — в таких делах постоять в стороне просто для вида не зовут. Парни рассказывают сказки — чтобы не вспугнуть. Это понятно.
Они оценивающе смотрят на мои плечи, на торс, проступающий сквозь мокрую от пота футболку.
«Легкие деньги», — шепчет где-то в голове навязчивый голос.
Очень легкие. Очень быстрые.
За один вечер — столько, сколько я здесь за неделю не заработаю.
Новые маты. Новые мячи.
Может, даже на покраску пола в зале хватит...
Все проблемы — разом.
Анютка. Настя. Я смогу все дать им, не надрываясь тут каждую ночь...
Перед глазами проносится все, что нужно купить.
Цифры складываются в огромную сумму.
А эти парни предлагают выход. Короткий. Грязный. Но выход.
Сердце замирает. В горле пересыхает.
Я смотрю на их уверенные, циничные лица и понимаю, что стою на краю.
И всего одно слово отделяет меня от него...
Глава 25
Олег
Легкие деньги.
Эти два слова висят в воздухе, словно ядовитый туман.
Искушение велико.
Можно одним рывком закрыть массу потребностей.
Сэкономить время, которое я мог бы провести с Анюткой и Настей.
И надо-то… всего лишь быть самим собой.
Ну что мне их терки? Я же вижу — простая гопота передо мной. И против, уверен, будут такие же. Разок ткнешь — и только в штабель сложить…
Все это проносится в голове за секунды.
И тут же — другие картинки.
Анютка, смотрящая на меня с гордостью. Не за деньги, не за регалии, не за статус и понты...
Сердце сжимает почему-то.
Вспоминается, как в первый день она прижималась и спала у меня на руках, а потом спрашивала тоже ли я ее брошу…
Бросишь, Нестеров? Ведь всякое может случится: бандиты, и менты одинаково опасны. Еще не известно — кто страшнее…
А Настя? Краснеющая и уворачивающаяся от поцелуя, но остающаяся рядом. Ее доверие. Ее хрупкая, но несгибаемая порядочность.
Он красивая девушка и точно могла бы не вкалывать в две смены, чтобы прокормиться.
И для нее, уверен, есть пути легче.
«Все проблемы — разом», — нашептывает искуситель в моей голове.
Но это ложь.
Одна проблема исчезнет, но появится другая, гораздо страшнее.
Я перестану смотреть в глаза дочери. Я потеряю право стоять рядом с Настей.
Коренастый с шрамом сверлит взглядом.
— Ну что, погнали? — говорит он.
Тощий вторит ему:
— Бабки сами в руки плывут, а ты менжуешься. Че застыл-то?
И что-то во мне щелкает. Не ярость, нет. Спокойная, холодная уверенность.
— Нет, — говорю я негромко, но так, что слово режет воздух, как лезвие.
Смотрю пристально на коренастого — он тут старший.
Глаз не отвожу.
— Чего «нет»? — не понимает он.
— За предложение — благодарю, но я пас.
Тощий пытается давить:
— Да ты посмотри на себя! Ты лох, что ли мешки тут таскать?
Неприятный укол гордости.
Пальцы сами сжимаются в кулаки.
— Сказал — нет, — мой голос становится тверже.
Я выпрямляюсь во весь рост, и они невольно отступают на шаг.
— И последний раз говорю вежливо. Не лезьте ко мне.
Они еще что-то бормочут, бросают злые взгляды, но отстают.
Понимают — стена.
Следующие несколько недель сливаются в один долгий, изматывающий марафон.
«Дни сурка» в самом жестком режиме.
Утро — школа, уроки, уборка, ремонт, планирование.
Вечер — станция, мешки, грязь, усталость, въевшаяся в кости.
Я худею, высыхаю, становлюсь больше осунувшимся.
Обзавожусь парочкой попсовых аксессуаров — синяков под глазами.
Чаще всего, возвращаясь глубокой ночью, я застаю Анютку уже спящей.
Сажусь рядом на кровать, смотрю на ее спокойное