— Оля, кто-то навещал тебя? — спросил Юрий.
— Да были тут всякие. Соседи из новых, как и мы. Навещают будто меня, а глазами рыщат, нет ли тебя поблизости. Многим стал нужен. Многим, многим. — Она остановилась, повернулась к мужу, руку на плечо положила. Они были почти одного роста, вот сейчас, когда она была в домашних туфлях без каблуков. А когда на каблуках приподнималась, ему трудновато становилось, он распрямлялся изо всех сил, горделивым вышагивал, чтобы не оказаться пониже жены. Вот такая она была. Королевна. Сейчас она положила ему руку на плечо, всмотрелась в глаза, спросила: — А как теперь будет, Юра? Не полетит ли все к чертям собачьим? Что говорит Иван? Вы встречались сегодня? Я звонила тебе, звонила ему. Нет в банке, нет и нет. Решила, что сбежались, советуетесь. Решила, что по «сотовому» звонить не следует. Эти ваши карманные пискуны на подслушке, как думаю. Ну, и что порешили на совете в Филях?
— У Елохова.
— А, я так и подумала. В «Разгуляй» забежали?
— Нет, в храм.
— И Иван в храм забрел? Ты-то у нас верующий, но он…
— Забрел, представь. — Он вспомнил Ивана, упавшего на колени перед алтарем.
— И что он там делала? Крестился? Молился?
— Нет, стоял, просто стоял. — Он вспомнил Ивана, падавшего головой к полу перед алтарем.
— В храме, что же, и обсуждали новость?
— Нет, новость мы обсуждали в скверике перед памятником Бауману. Да ты знаешь этот памятник. Николай Эрнестович Бауман, молодой еще, в пальтишке холодном из бронзы.
— Это ты хорошо сказал о пальтишке из бронзы, — Ольга еще разок пристально глянула в глаза мужу, и вторую руку положив ему на плечо. Что-то прочесть пыталась в его глазах, о чем-то узнать, минуя слова, которые лгут, как всегда, лгут. Не прочла или что-то такое прочла, что ее не утешило. — Ну, операция. Я узнавала по телефону у своей подружки-врачихи, ну, если шунтирование всего лишь, то это вполне заурядное, вполне наезженное хирургическое вмешательство. Зинка сказала, что у Черномырдина была такая операция. Ничего, бодро бегает. Что ты такой всполошившийся, Юра? Зачем вам надо было сбегаться на этом вашем тайном пятачке у парня из бронзы? И даже вот Иван в храм подался. Я его там просто не представляю. Он даже не атеист, он у нас ультра-сам. Словечко про него придумано: самодостаточный. Вот ты не такой.
— Вот я не такой, — согласился Юрий. Он вспомнил о клятве, которую истребовал у него Иван, — там, возле собора, там, перед бронзовым их почти ровесником.
Ольга скользнула ладонями по его плечам, быстро отошла, заторопилась, спеша в дом. Из глубины комнаты сказала громко:
— Скатаю в Москву. Проведу разведку боем. Может, подхвачу где-нибудь Ивана и привезу сюда. Ты обедал? Почему ты так рано сорвался с работы? Все потому же? Тревога, сигнал тревоги, да?
Она появилась уже в платье, но еще не все затянула, застегнула, доодевалась при нем. Стала при нем подтягивать колготки, наклонилась, распрямилась, повела бедрами перед зеркальным стеклом двери, вводя себя в окончательный порядок перед выходом на люди. Позвала громко:
— Дима, поехали! Дожуешь в пути!
— Иду, иду, Ольга Васильевна! — из глубины дачи отозвался водитель Дима, дожевывая что-то. Водитель вышел из дачи, но не через веранду, а сбоку откуда-то, он бегом припустил к калитке, и верно, что-то дожевывая. Так он не бегал, не срывался с места, когда хозяин его окликал. Но у Ольги и сам Юрий Забелин, был в числе бегающих. Вот такая она была. Ее удержать было не в его силах. Проводил глазами, как быстро пошла, длинноного-прекрасная.
Захлопали дверцы, сразу взвыл, нет, лишь голос сильный подал мотор, сразу рванулась машина, сразу набирая скорость уже и на узкой тропе между дачами. Помчалась жена. Вот такая у него была жена. Но вечером, но к ночи… Все еще не верилось, что эта женщина, что такая женщина принадлежит ему. Как это принадлежит? А вот так вот — принадлежит. И какие-то ласковые слова у нее для него найдутся. И он…
— К вам можно, сударь? — Клавдия Дмитриевна стояла на дорожке у веранды, машинально собирая с куста покривленными пальцами жухлые листья. — Слыхала, слыхала. Что ж, все мы перед Богом равны. Когда уходит крупный человек, отлетают его заботы, а вот у оставшихся, у близких к нему, забот прибавляется. Вы ведь из его команды, Юрий Николаевич? — Никогда старуха не входила в этот новый дом, вставший на месте ее родного домика. А сейчас, и даже смело, вступила на веранду, глянула зорко вокруг. И уж никогда не заводила с ним такие разговоры, про команду вот, в которой он пребывал. Это уже невероятным просто показалось. Что с ней?
Была она по случаю ненастного, к осени денька в теплой кофте, не рваной, но ветхой и явно из былых времен. Не тех ли, когда принимала у себя Микояна? Молодой тогда была, красивой, кажется, была. Уже не понять, какой была. Угадывалось, что была хороша собой. Это как у старух-дикторш на телевидении, рискнувших наново помелькать на экране. Еще недавно, в юности своей красавицами были, но куда что подевалось? Старухами стали! Нарумянились, причесались кокетливо, зубки кажут вставные, ровные-преровные, а — старухи. Печально на них глядеть. И на Клавдию Дмитриевну было печально глядеть. Она тоже и щеки подрумянила, и волосишки взбила. Да и губы подвела. И стала совсем старой. Это так, старость не сокрыть. Как и беду.
— Беда у вас? — спросила старуха.
— У нас? — переспросил Юрий. — Все мы в беде пребываем, Клавдия Дмитриевна.
Она поняла его, вникла в его слова, умна была старая. Сказала:
— Да, моя беда — это старость. Но старость, она для всех, кто доживает до нее. Тут уж ровня мы все. А вот когда карьера летит в канаву, а жизни впереди много, а жена молодая и красавица, вот тогда и страх охватывает. Поделитесь, я старая-то старая, но кое-что в жизни смыслю. Посоветуйтесь. Может, верный совет воспоследует от старухи. Я такое прошла, что на пять университетов хватит, хотя не кончила ни одного. Я о себе иногда думаю нескромно, да, нескромно, что очень даже не глупа. Разболталась? А вы прогоните, меня. Чего это старуха в своем рванье в чистый барский дом полезла, а ну —