— Что вы, Клавдия Дмитриевна, да кто же вас станет прогонять, вы у себя. Превратность судьбы, понимаю, но помню же, что это тут ваше все же владение. Помню, помню. Присаживайтесь, сейчас чай станем пить. Или вам кофе? Присаживайтесь. — Юрий громко позвал: Нинон, появитесь!
— Славный вы человек, — сказала старуха и села в пододвинутое ей плетеное кресло. Села, поерзала, похвалила: — Удобное, научились люди мебель делать такую, чтобы телу было радостно. А в мои молодые годы, хоть ты нарком, а быт был малоуютен. Но еда была зато изумительна. Не на химии. Мечтаю о рокфоре, между прочим. Мечтаю и мечтаю. А вдруг у вас есть, Юрий Николаевич, а? Кусочек бы, а? По случаю события весьма, так сказать, судьбоносного. Что бы там ни было, пусть и удачная будет операция, хотя думаю, что ее не будет, но что бы там ни было, а мы с вами присутствуем при начале новой эпохи. Помню, так было, когда по радио разнеслась весть, что немцы бомбили Киев. Война! Никто тогда ничего не понял, знали лишь, что ни одной пяди своей земли не отдадим, но все же душа у меня — это я помню — душа моя молодая тогда обомлела. Будто от радости. Она, радость, как и страх, в душе пребывает. И когда страшно, кажется, что обрадовалась. Когда радость, кажется, что испугалась. Мурашки по телу и тогда, и тогда.
— Вы меня звали, Юрий Николаевич? — В дверях, выходящих из дома на веранду, стояла молодая и пригожая женщина, про которую сразу можно было многое уразуметь. Приодетая, прибранная, в короткой юбочке и очень-очень зоркоглазая, умноликая. Маленькая ростом, совсем просто маленькая, но духом сильна, самомнения в избытке. Такая не могла быть просто домработницей, пусть хоть и у вознесенной семьи, поселившейся в престижном месте, в престижном новеньком доме. Следом за ней, потягиваясь вышел маленький фокстерьер, ухоженный, как наследный принц. Он воззрился на Клавдию Дмитриевну, хотел было облаять, но смял свой лай, признав старуху. Только не понял фоксик, чего это она сюда, в дом забрела. Он ее знал по саду, по задам сада, может, и в гости к ней в ее избушку наведывался, снисходя к старости. Она была его подружкой по прогулкам, а в гости он ее не ждал.
Не ждала и Нинон. Но если фокс был от рождения аристократом и умел скрывать свое недоумение, да и приятельствовал со старухой, то Нинон — такая маленькая и прихорошенькая, на стройных, крепких ножках, оказалась бестактно-резкой.
— Здравствуйте, приехали! Это еще что за явление Христа народу? — Голос у нее был напористый, самонадеянный.
— Вот так и живу здесь, у вас, Юрий Николаевич. — Старуха покивала печально. — Доживаю. Я бы, пожалуй, кофейком побаловалась. Можно?
— Нинон, пожалуйста, кофе нам и коробочку рокфора. Хлеб, масло, что-то там еще. Пожалуйста. — Просить приходилось эту Нинон. Еще не смекнула, что сегодня за день? А вот фоксик, он, похоже, что-то понял. Он важно, все потягиваясь, подошел к старухе, лапу ей на подол положил, поприветствовав. Погладить себя не дал, отпрянул от сохлой руки. Но все же обрубком хвоста повел раз-другой. Мол, будьте, как дома. И пошел к хозяину, которому позволил взять себя на руки. Тут другой был разговор, тут была дружба, мужская дружба.
Нинон что-то смекнула, глядя на маневры фокса. Она знала, что он зря хвостом не вильнет. А уж лапу и подавно не подаст. Стало быть, надо было как-то все же учесть ситуацию, хотя и не поняла еще ничего.
— Кофе? Рокфор? Здравствуйте, приехали! Что ж, найдется и рокфор. Вам, наверное, мадам, черный кофеек? Крепкий? Очень? Здоровье позволяет?
— Здоровье не позволяет. Но можно мне все, милая. Все! Раньше любила крепкий. Пусть будет крепкий.
— Несу! Бегу! — Нинон просто кинулась исполнять приказ, играя прислугу. Фокс кинулся следом за ней, всегда готовый к игре.
— Вот так и живу у вас, — сказала Клавдия Дмитриевна, покивав снова печально. — Съехать надо бы было давно. Еще когда дом мой снесли, и верно, трухлявый, еще когда тут весной ваш домик возвели, мигом как-то, оглянуться не успела. Но не съехала, поселок этот мне родной. Верно говорят, малая родина. А здесь и кладбище поблизости. Товарок там собралось, как в сельском магазине, когда привозили хлеб.
— Я все хотел спросить, вам же полагается какая-то компенсация денежная, полагается участок земли где-то там.
— Где-то там… За семьдесят километров и еще нет дорог. А ссуду только тогда выдадут, когда начну строительство. И не мне, а подрядчику. И такую ссуду, которой лишь на забор хватит. Вот так. Ваша власть уже научилась властвовать. Спасибо, что не уничтожают пока физически.
Юрий Забелин было вскинулся возражать, но старуха его слова рукой смяла, мол, не нужны мне ваши заверения, знаю, что говорю.
— Пока, пока, — сказала она и палец назидательно подняла. — У власти вашей те же повадки, что и при Сталине.
— Ну, это вы хватили!
— Так и Сталин не сразу стал извергом. Так и при нем можно было жить попервоначалу. А потом сажать стали, сажать да сажать. Нет человека — нет проблемы. Мои мужья, между прочим, были верными сталинистами. А их… Но вы не горюйте, когда еще что будет. Сейчас для вас важно, чтобы миновал отрезок времени, которое по радио уже на все лады называют смутным. Россия! У нас в обыкновении в панику впадать. А потом в привычке, в терпении пребывать. А уж потом, если лопнет это долгое терпение, а вот тогда, господа хорошие, берегитесь. Но вы не горюйте, Юрий Николаевич, может, и обойдется. Хотя, что ни говори, а что-то началось. Как тогда, в первый день войны. Еще никто ничего не понял, еще даже какой-то возбужденностью зажили, а уже началась новая у России эпоха. Я почему к вам заглянула, незваная-то? А потому, что совет вам хочу дать. Вы человек мне приятный, вот и решила возникнуть со своим советом. Можно?
Вошла, неся поднос, Нинон. И продолжила игру. Чинно стала выставлять на стол кофейник, тарелочки, хлебницу. Особо, на ладони подкинув, выставила плетеную коробочку с сыром в синих разводах на этикетке.
— Господи, красота-то какая! — всплеснула руками старуха. — В мои времена таких корзиночек не было. Просто так сыр отвешивали. Да его почти никогда и не было, рокфора этого. Считался сыром загнивающей буржуазии.
— Запашок, действительно, такой, —