— Все же, «микояновская», — хмыкнула старуха. — Вошел в историю Анастас Иванович.
— Кстати, а как бы Анастас Иванович сейчас себя повел? — спросил Юрий. — В силу своего предусмотрительного характера, как бы?
— Он бы, как всегда, поставил бы на фаворита.
— На кого же это нынче-то?
— Может, на того же, на Ельцина. Вызнал бы все точненько, с врачами бы пошептался.
— Говорят, он предал Хрущева, — сказала Нинон, присаживаясь к столу. Налила кофе Клавдии Дмитриевне, сперва налив хозяину, не забыла и про себя. И первая прихлебнула, трубочкой вытянув яркие, смело обведенные помадой, губы.
— В политике не предают, — назидательно сказала старуха. — Это вам не любовь и всякие шуры-муры. В политике считают варианты.
— Что ж, ваши мужья считали да просчитались? Сколько у вас их было, если не секрет? В поселке о вас высокого мнения по этому поводу. Среди тех, кто еще уцелел тут из бывших.
— Было у меня четверо мужей, милочка, какой тут может быть секрет.
— И всех упрятали коммунисты проклятые?
— Всех. Они и сами были коммунистами. Убежденными. Или, может, и притворялись отчасти. Теперь уже не пойму. Притворство — это удел политиков во все времена и у всех народов.
— А вы, мадам, тоже были коммунисткой?
— Я была спутницей.
— Что за профессия?
— Чисто женская. Вот вы, а вы — кто? Простите великодушно, что спрашиваю.
— Я — юрист. Подруга Ольги Васильевны еще по МГУ. У нас свой разворачивается бизнес. Посреднический. Вот так.
— И я в молодости где-то работала, у Крупской работала. Но это не главным было моим делом. К счастью, не главным.
— Почему — к счастью? — всмотрелась в старуху Нинон, всерьез заинтересовавшись. — Какое еще есть дело, если не работа?
— Быть спутницей, — важно сказала старуха. — Не у ничтожества, разумеется. Женщина должна угадать, какому из мужчин стать спутницей. Не нас выбирают, мы выбираем. Выбрав же, начинаем лепить человека, строить ему судьбу. Женщина по сути своей скульптор.
— Здравствуйте, приехали! — подивилась старухе Нинон. — Целая наука!
— Именно, именно. — Клавдия Дмитриевна пододвинула к себе коробочку с рокфором, подхватила на кончик ножа вязкий кусочек с синими червяковыми ходами-переходами, в рот его отправила, в жадно разнявшиеся сохлые губы, забыв обо всем на свете. Как птица, вскинула голову, глотая, упиваясь. Не ела, припоминала, зажила в былом, в своей молодой и счастливой поре. Лет на пятьдесят, на шестьдесят отлетела.
— Может, коньячку вам принести? — участливо спросила Нинон.
Изумила ее старуха, возможно, даже и испугала, предсказала будущее, ее собственное, ныне еще молодой и почти беспечальной. Что же, и она когда-нибудь так же вот станет сыр тухлый глотать, по-птичьему закидывая голову?
— Я не пью, — сказала старуха. — Принесите, милочка. Ему надо, нашему мужчине.
— Я днем редко пью, — сказал Юрий, почувствовав, что хочет выпить.
— Но день-то наособицу, — сказала Клавдия Дмитриевна. Она отжевалась, хотя и не окончательно, снова подхватила на кончик ножа вязкий кусочек, отхлебнула кофейку, снова вобрала в губы кусочек. Она блаженствовала.
— Бегу за коньяком! — вскинулась Нинон.
Фокс кинулся за Нинон, подняв лай. Он все же не во всем разобрался.
7
Странный день. Действительно, как если бы объявлена была война. Даже цветы в саду заблагоухали тревожно. Появилась бутылка коньяка, дорогого, марочного, с двуглавием Арарата на этикетке. Скуповатая Нинон, а она вела в доме хозяйство, расщедрилась для этой старухи. Чем-то проняла старая Нинон, а ее пронять было трудновато. Покидала жизнь с ладони на ладонь, как кидают картофелину, запекшуюся в костре. Досталось, красивой, ну, пригожей, если она пошла в услужение к подруге. Что там ни говори, как ни называй, а она в доме, на даче этой внезапной, была домоправительницей. С дипломом-то юрфака МГУ. Готовила обеды, прибиралась в комнатах, пылесосила, из мелких вещей кое-что и стирала, имея на вооружении сложнейшую домашнюю технику, тут у нее были помощники. Но все же, все же. И покупала сама все, получая у Ольги — подружки щедро не считанные деньги, просто пачку, чаще всего долларов. Покупала сама и эту технику для кухни, для уборки, купила пару холодильников, мебель навезла. Словом, была хозяйкой и без кому-то там отчетности. Но была все же, а все же, обыкновенной домашней работницей. Конечно, в богатом доме. В нынешнем хитром домике, когда не понять, откуда все взялось, состоятельность вдруг эта откуда.
Спроси Юрий сам у себя, что за жизнь установилась, сам себе бы не сумел ответить. Знал, что не крал, не брал, да достаток привалил, — самотеком пошло, по должности, вроде бы, полагалось. Вроде бы. Вдруг дачу пожаловали. Не в собственность, но во владение на годы и годы, если будешь в команде. В гараже при даче уже и машина встала, не самая шикарная, а все же приличного, престижного объема «форд». Когда Ольга уходила от мужа-режиссера, она фразочку кинула, облетевшую всю Москву, их Москву. Молвила: «Тебе — «форд», а мне — фокс». И ушла, прихватив лишь свои носильные вещи и собачонку. Обычно, когда развод, муж гордо покидает квартиру, оставляя все в ней, и даже машину оставляя, если есть. Тут получилось наоборот. Она ушла, все покинув. Правда, ушла к человеку, который мог по положению своему служебному весьма скоро ей все наново воссоздать. Так и получилось. Но только не Юрий Забелин как-то там усердствовал, что-то там раздобывая, — а он как раз ушел от жены, все ей оставив, — а Ольга сама стала действовать. Были у Ольги и собственные деньги, практикующим юристом была. Он не спрашивал, откуда что. Жил в каком-то смутном несознании. Появлялось, возникало, находилось. Вот дача возникла, вот мебель в ней установилась, вот машина встала в новеньком гараже, — новенький этот и симпатичный «фордик». Прихватила с собой Ольга и свою подружку закадычнейшую. Вместе учились, вместе начали какой-то бизнес, какую-то учредили посредническую контору. Уже и офис у них появился, пара комнаток на первом этаже старого дома, где недавно был магазинчик, лавчонка по продаже елочных украшений и вообще игрушек. Магазинчик прогорел, разумеется. Какие еще елочные украшения и игрушки, когда так велика арендная плата? Офис был не в самом центре, куда и не сунешься, все схвачено, но был вблизи Тверской. Центр не центр, а рядом. Неподалеку был когда-то Дворец пионеров, который Юрий Забелин в детстве посещал, учился там шахматной игре и еще чем-то занимался. Модели мастерил кораблей и самолетов. Давно было, не в детстве даже, а в поре былой, совсем былой, почти не припоминаемой,