Юрий тоже себе спешно налил и спешно вослед выпил. Стояли они, не присели еще, а уже принялись пить и, кажется, спешили навстречу той волне, которая набегает в душу от коньяка.
Клавдия Дмитриевна дальше пить не решилась. Ей и той капли, что выпила, было достаточно. Слезы вползли на щеки, она их не вытирала. Она про них не знала. Частые это были слезы.
Отдышавшись, Нинон стала вглядываться в фотографии, пошла вдоль стен.
— А женщины-то у вас одна лучше другой, — сказала. — В молодой поре сняты. Кто да кто? Про мужчин все ясно, победители тех времен. А вот, кто да кто эти милые дамочки?
— Победительницы тех времен, — сказала Клавдия Дмитриевна.
— А это кто? — изумилась, всмотревшись Нинон. — Ужель вы?!
— Ужель — я.
— А этот еврей а ля Каганович?
— Мой четвертый муж.
— Развелись? Умер?
— Посадили. И этого грузина тоже.
— А этот, молоденький такой, кто вам?
— Сын. Его не посадили, он спился.
— Ну, вам досталось, милая вы моя. — Нинон задумалась, вернулась к столу, налила себе. — Вам налить? — спросила у Юрия. Он протянул ей бокал и она налила, прикинув, что надо много налить. И себе добавила в бокал, прикинув, что сегодня день такой, что надо и даже должно крепко выпить. — Здравствуйте, приехали! — Она выпила, напрягая горло на тонкой шее. Маленькая и отважная. И очень вдруг опечалившаяся.
Юрий тоже выпил и тоже разом все. Коньяк стал по-новой в нем командовать. Было горячо, стало вольготно. Вообще, как-то стало не очень и тревожно. Да, весть грозная, но обойдется же, еще не вечер.
Но Клавдия Дмитриевна не дала забыться.
— И вам достанется, — сказала она. — Такая у нас страна, какая-то такая. Все к правде рвемся, а падаем в грязь. Чего вы-то добились, Юрий Николаевич? Свободы слова? Сплетничают все во всю — это да. И крадут, крадут так, как моим мужчинам и не снилось. Да поначалу они и не крали, стыдились. Идейными начинали. Но перегрызлись. Вот беда, перегрызлись. Ожесточились. А ныне, что нам грядет? Не нам, вам, молодым? Испугались вот, всполошились, что атаман ваш занедужил. Эх, Россия!..
В дверях, на пороге возник фоксик. Внимательно оглядел всех, смело вступил в комнату, прыгнул на кресло-качалку, старую, с продавленной обивкой. Сел, качнулся раз другой, и коротко, осуждая, залаял.
— Ты прав, Лорд, коньяк нам не поможет, — сказала Клавдия Дмитриевна.
— Он у нас Тимофей, — сказала Нинон.
— Здесь он Лорд, — сказала Клавдия Дмитриевна. — Третий…
8
Может, и еще бы выпил Юрий Забелин, наверняка бы выпил, а Нинон его поддержала, но запищал в кармане пискун, эта новинка дотошная по имени «сотовый» телефончик. По нему, — так было условлено, — Юрию могла позвонить лишь жена, и, конечно, Иван, но не по пустякам. Иван — ему, он — Ивану. Было условлено, что на писк телефончика должно отзываться, где бы ты не находился, чего бы ты не делал, пусть хоть в театре пребывал, во время представления. Знала номер секретарша, знал водитель. Кажется, больше и никто не знал. Так было заведено не только у них с Иваном, так установилось и у других, из их команды, когда появился этот «сотовый». В секрет сразу был возведен телефончик. Для сокрытости и имело смысл таскать его в кармане пиджака, как и газовый пистолетик, которым тоже все обзавелись из их, таких, как они, имеющих отношение к власти, но впавших в опасливость. Было неудобно, отвисали карманы, нарушая стройную линию пиджаков. Но уже эти мешки на карманах всеми были приняты, какой-то даже учредился новый фасон. Глядишь, Слава Зайцев скоро станет мастерить костюмы для дам, с учетом размещения в них «сотовых» и пистолетиков.
Звонила жена.
— Ты? — спросила. — Я возвращаюсь. С Иваном. — И отключилась.
Секундный разговор, а тревога ударила, вернулась. Информация поступила очень обширная, чрезвычайная. Иван ни разу днем к ним на дачу не наведывался. А еще был день, к вечеру, но день. И где она мигом подхватила Ивана, который был в рабочие часы совершенно недоступен для приятелей и приятельниц, оберегался целой сворой охраны, секретарш, какими-то банковскими советниками. Забавный народ — эти советники. Развелось их сверх головы. А что советовать-то берутся, такие же, как и те, кому советуют? В одних местах учились, — чему-нибудь и как-нибудь.
— Сейчас Ольга с Иваном к нам прикатят, — сказал Юрий. — Не придется ли продолжить нашу пьянку-гулянку, Нинон? Но он, ты знаешь, пьет только виски.
— Найдется. Так думаю, он не станет пить сегодня.
— Так думаешь? Клавдия Дмитриевна, мы вас покидаем. Гость важный прибывает.
— Вы и сами у нас важный, — сказала старуха. — Не тушуйтесь, земля тут знавала и сверхважных. А где они?
— Верно, а где они? — усмехнулся Юрий, повеселев вдруг от какой-то даже не мысли, а мыслишки, когда все уже и не в страх. Это коньяк пособлял. — Не выпить ли еще перед новостями, Нинон? — Он налил себе, налил Нинон, но чуть-чуть, оберегаясь безмыслия.
Выпили, глянув друг на друга и, кажется, трезвея.
— Пошли, Тимофей! — позвала Нинон.
Но фокс не тронулся с места. Такой фоксячей породы был, когда команды не исполняются. Или не сразу исполняются. Когда надумает, тогда и исполнит. Сейчас он решил остаться в качалке у Клавдии Дмитриевны.
— Не к нему гость, — сказала старуха. — Не для него новости. Он у вас тонко все понимает.
— Поделился бы, Тима, — сказал Юрий, наклоняясь к фоксу, оглаживая в сухих завитушках спину. — Подскажи, как поступать в чрезвычайной этой ситуации, называемой операцией на сердце?
Тимофей коротко, специально для хозяина, тявкнул.
— А не трусить, — перевела его взлай старуха. — Чему быть, того не миновать. Смотрю, и ныне вы живете по законам клана. Но так и в средние века жили. Думаю, что и до нашей эры так жили, держались за вождей да цезарей. Потом пошли короли, императоры. А уж при нас замелькали всякие разные фюреры и генсеки. Ныне, что же, по-новой за старое? Царь занедужил, так?
— Может и так, — сказал Юрий, направляясь к двери.
Он вышагнул на крылечко, сошел с двух ступеней и сразу очутился в лесу. Да еще среди могучих сосен. И тут уже