Но Ольга, поддавшись моде, понаставила всюду эти глазастые ящики досмотра, сигналы тревоги, велела из стали ворота сгромоздить, входные двери в дом ужелезить, навесить на окна решетки. Не столько от воров все это делалось, а — ну не смешно ли? — для престижа. Красть-то у них было по сути нечего. Но если у всех соседей так, то и у них так же вот. Страх сами в себя вгоняли, втягивались в страх.
Машина вкатилась на гравий перед домом. Ольга первая выскочила, не дожидаясь, когда Юрий ей дверцу отворит. У нее был озабоченный вид, как если бы куда спешила. А ведь домой прикатила, остановка тут, роздых. Сейчас что-то и выпьют, и пожуют. Сейчас начнется радость застолья, когда друг припожаловал, всегда и званный и желанный. Радостно стало на душе. Ольга радостью наделяла, когда возвращалась домой. Ради этой радости и начал наново жизнь. Нет ничего дороже такой радости, чуть завидишь любимую. Она подошла к нему, кивнула загадочно, что-то сказать собралась, но смолчала. Ее лицо жило загадкой, тревогой, какой-то озабоченностью. И еще чем-то и чем-то, что так полнит глаза красивых женщин, которые загадкой умеют большей быть, чем на самом-то деле нужда велит. Впрочем, женщины и вообще — загадка.
Вышел из машины Иван. Вышел, вытянув за собой чемодан с кодовыми замками. Коричневой кожи чемоданище. С памятной царапиной через весь бок. Его, Юрия, и ее, Ольги, чемодан. С ним то он укатывал — улетал куда-то, то она укатывала — улетала. С колесиками был чемодан. И узнаваем по этой вот рваной полосе через весь бок, которую заполучил в аэропорту в Лондоне. Там тоже чемоданчиками пошвыривают.
И вот Иван, друг-банкир, волок сейчас их с Ольгой чемодан. Молча внес в дом, а там, войдя в комнату с камином, поставил чемодан посреди комнаты, как-то уважительно поставил, будто коляску с младенцем или что-то такое еще, что могло себя расплескать. А чемодан был крепок, бывал, мечен был через весь бок. Его швыряли, с ним не церемонились.
В дом следом вошла Ольга, рукой отстраняя, хотевшую было войти Нинон. Сказала ей:
— Потом, потом.
Нинон послушно прошмыгнула через комнату, скрылась в глубине дома.
Втроем остались. Вчетвером, если считать чемодан. И, возможно, главным был чемодан. В нем что-то затаено было, сосредоточено.
Иван руки протянул к замкам, но сразу открывать чемодан не стал. Сперва глянул на Юрия пристально, спросил не без укора:
— Что, к Лужку сразу кинулся?
— Уже донесли?
— Известили. И что же наша умная городская голова?
— Прошел. Кивнул. Вся элита к нему в обеденный его проход слетелась.
— Вызнаватели судьбы своей, ясно-понятно. Но Лужков имеет варианты, у нас с тобой вариантов нет, Юра. Вернее, он свою станет игру играть, и большую, а мы — свою, поскромней. Он на себя станет работать, а мы — на себя. Масштаб, конечно, разный, слов нет, разный. Он один из трех кандидатов, чуть ли не первый. А мы… — Иван отомкнул резко замки, но крышку не отмахнул, а осторожно стал приподнимать, мягко уложив чемодан на бок. Так открывают чемодан, если там драгоценная посуда упрятана, что-то ломкое, уникальное.
А там, когда Юрий, наклонившись, глянул, лежал небольшой прямоугольник картины, обернутой просвечивающей папиросной бумагой. Много было бумаги, укутана была картина, но все же что-то проступало из-под укута, какая-то пронзительность, что ли, цвет какой-то яростный и влекущий. Но — картина и — все. Одна из этих «а-ляшных» картин, которыми Ольга увесила все стены дачи. И все же, какой-то цвет, мерцание какое-то шло, вырываясь, из-под папиросного заслона.
— Очередной «а-ля» шедевр? — спросил Юрий, теряя интерес, но продолжая всматриваться в мерцающий цвет.
— Нет, муженек, это не «а-ля», — сказала Ольга. — И, кстати, если уж начистоту пошел разговор, то и все картины в нашем доме, они тоже совсем, совсем не «а-ля». Это я для конспирации тебе говорила, да тебе и было все едино. Даже не для конспирации, а для блефа, когда имеешь в доме подлинники шедевров. Не нужно в слух разговоры разговаривать. «А-ля», именно «а-ля» — и делу конец. И мне спокойнее, и тебе спокойнее. У тебя свое дело, у меня — свое.
— Константин Сомов, Аристарх Лентулов, Марк Шагал — это все у нас подлинники? — Юрий усомнился, не поверил. — Ты о чем толкуешь, жена?
— О подлинниках, муж. Вот теперь, когда понадобилась твоя помощь, вот теперь и напрямую повела разговор. Да, все картины тут у нас — подлинники. Иным агромадная, Юра, цена. В долларах, Юра, в зеленых, в этих самых баксах.
— И чьи же это картины? — Юрий глянул вдоль стен каминной, где тоже были развешены полотна, и вверх поглядел, туда, на второй этаж, где тоже были развешены картины. Не очень ему интересные, кстати, да и не настоящие, кстати же, а так, копии, повторы, именно что «а-ля». Оказывается, это все были подлинники. Он не очень разумел, но все же не мог не знать, что это такое — полотно Аристарха Лентулова, полотно того же Сомова, а еще и Кустодиева, все эти небольшого формата картинки, что они значат, сколько — а сколько?! — они могли стоить, если это были подлинники. Он не поверил жене. Шутила с ним. Но не улыбался, был хмур Иван.
Жена, подумав, помедлив, глянув на Ивана вопросительно, ответила:
— Вот его картины, Ивана, но и моя скромная доля тут, Нинон доля. У таких полотен, Юра, история непростая, всегда непростая. Кстати, и ты в доле. Наша с тобой жизнь, уровень нашей жизни, — от доли продажи этих полотен. Не замечал, что иные картинки уходили со стен, иные возникали? Это означало, что иные продавались, иные покупались. Это мой бизнес, Юра. Ты — свое дело делал, я — свое. Но жили-то мы, дружок, не на твой оклад, не на твои сотни долларов, сэкономленные в загранпоездках. Мы пошире живем, Юра. Не замечал? Причем, не крадем, как иные из твоих коллег. Ты не должен брать взяточки, как иные из твоих коллег. Просто надобности не возникает. Просто жена не требует на что-то там, на манто или брошку, на тот же «форд». Вот в том-то и суть, Юра.
Он слушал, все понимал, но не понимал. Какое-то гудение слов, ясных, отчетливо понятных, но не слагающихся во что-то такое, что возможно было уяснить. Оказывается, он жил, в неведении пребывая. Оказывается, у Ольги его был вот такой вот бизнес. Но почему