— Что тут? — спросил Юрий. — А тут-то что? — Он протянул руки к светящемуся прямоугольнику в чемодане, но Иван не дал ему тронуть этот прямоугольник. Сам подхватил, сам раскутал, высвободил картину. И поднял высоко, повернув так, чтобы солнце из окна осветило полотно, не засвечивало бы, а светило, сливая свой свет с тем, который струился с полотна. Сразу как-то иначе осветилась большая комната с камином. Иное, не здешнее в нее вступило солнце. Оно было яростным, горячим, опасным. Будто солнце с небес стремительно приблизилось, прошло сквозь крышу, нависло близко над головой.
А картина, которую держал в руках Иван, была сюжетом своим заурядна. Густая куща деревьев, невысокий с мансардой длинный дом сбоку, шаткая изгородь из корявых прутьев, какой-то прохожий сбоку же, солнцем пропеченная тропа. И — все. Но во всем этом — тревога, тревога, хотя вполне обычная сельская местность. Но зной здесь обосновался палящий и грозный, ибо такая тут жизнь, в этой местности, — грозная, неумолимая, палящая. Досматриваемая близко нависшим солнцем. Неумолимым к людям.
— Его пребывание в Сен-Реми, — сказал Иван. — Одно из его полыхающих полотен, полыхающий кусок его жизни. — Голос у Ивана звучал торжественно, с призвуком изумления.
— Кого пребывание? — спросил Юрий.
— Ваг Гога.
— Это картина Ван Гога? — Юрий вгляделся, слишком близко подавшись к полотну. Не разглядел, но ожегся, отпрянул. Опять поглядел, почему-то звон услышав, будто зазвенела земля на картине, — от зноя, от рока.
— Да, в нашем доме сейчас пребывает картина Винцента Ван Гога, — сказала Ольга. — Один из шедевров самого Ван Гога. Из каталога, я проверяла, изданного в Париже еще до войны. А в послевоенном каталоге эта картина в списке исчезнувших в войну.
— И чья она? — спросил Юрий. Он отошел к окну, откуда легче было смотреть на картину, откуда она палила ожившей землей.
— Отчасти моя, — сказал Иван. — Отчасти и ваша. Отчасти и еще кой-кого, ибо шедевры легко находят совладельцев, среди государств даже. Спроси лучше, сколько она может стоить, если ее продать? Понимаешь, продать?
— Но это наверняка музейная вещь, — сказал Юрий.
— Когда-то ее выкрали из частного владения. В Берлине, в войну, ее сперва выкрали у богача-еврея, убив и его и всю его семью. И картина очутилась в коллекции самого фон Риббентропа. Украл. Присвоил. Он коллекционировал Ваг Гога, Модильяни, Тулуз-Лотрека. Такой вот нацист. Потом коллекция и Риббентропа затерялась, была растащена. Эта картина случайно возникла, отлежав годы в запаснике одного из наших провинциальных музеев. Там она числилась в списке подделок, не выставлялась. А потом, спустя годы, мне подарил ее один бойкий нашенский купчик, родом из того города, где в запаснике музейном валялось это полотно. Подарил, зная, прослышав, что я собираю картины. Кредит, чтобы полегче, пробивал в банке. Взяток я не беру, но картины… Я глянул и обмер. Не поверил глазам, да и не такой уж знаток, если честно. Но все же, сила же прет. Показал Ольге твоей, давно это было, еще до вашего романа. Она, ты знаешь, разбирается. Поглядела ее подружка, ваша Нинон, которая тоже разбирается. И вот, разобрались. Для начала картину надо было срочно спрятать. Спрятал. Если продать кому, то не у нас. Тут уже реституцией запахло. Сразу бы нашелся говорун, который стал бы толкать речи о необходимости вернуть полотно хозяину. Кому? Убитому еврею-миллионеру? Когда было? Владельцем картины с той поры кто только не был. Фашисты из рук в руки перехватывали. Кому отдавать? Выходит, немцам? Это же трофейная вещь. Но ее у нас не распознали, занесли в реестр подделок. Что ж, будь посему, господа из министерства культуры.
Неслышно возникла в комнате Нинон. Как-то пригорюнившись, руку под подбородок подведя, спросила:
— Вынырнула? Ужель решились?
— Время подгоняет, — сказал Иван. — Да ты не страшись, Нинон. Я обдуманно буду действовать. Мы с Ольгой уже все обговорили.
— Без меня?
— Ты тоже в плане.
— А что за план, если не секрет? Мы, вроде, Ольга Васильевна, одну работу делаем. — Нинон подошла к картине, обошла ее, повисшую в руках Ивана, на оборотную сторону поглядела, вгляделась. — Владелец тут обозначен, некий Пьер Гальперин. Убит, семья его, наследники тоже погибли. Тут нет сомнения. Холокост, катастрофа всего еврейства там случилась. Но имя-то владельца имеется, вписано с оборота в холст. Стало быть, тот же «Сотбис» не возьмет на комиссию. Стало быть, кому-то в частную коллекцию надо будет загонять шедевр для тайных лишь показов.
— И что? — сказала Ольга, сердясь на подругу. — Мало мы с тобой имели дело с форсунами, которым лишь бы дома иметь картину, лишь бы покрасоваться.
— Но это Ван Гог, Оля.
— Да, это — Ван Гог, подруга. И по нынешнему к нему отношению, к бедняге этому, жившему в нищете, в припадке ухо бритвой себе отхватившему, по нынешней оценке его полотен, бреду этому оценочному, когда… Ты вдумайся, вдумайся только! Нет, ты вдумайся, его «Ирисы» на аукционе в Нью-Йорке в ноябре 1987 года были проданы за пятьдесят три миллиона девятьсот тысяч долларов! Вдумалась?! Все тут вдумались?! Впрочем, это неохватная куча денег. Гора. Из денег гора. И это был рекорд по стоимости. Потом японский банк купил его «Подсолнухи» всего за какие-то тридцать три миллиона. Всего лишь! Вот так! Самый дорогой художник в мире. Голодавший, безухий, свихнувшийся, подкармливаемый братом. Зато теперь… Надо подохнуть, чтобы люди прозрели. Что ж, вот хватайте, прозревшие богачи, заскучавшие богатеи, хватайте это внезапно возникшее полотно гениального бедолаги, ну, хотя бы за десять миллионов долларов. В частные потому что руки, минуя потому что официальную продажу. Втихаря хватайте. Всего лишь за десять миллионов долларов. Почти даром! — Ольга разгорячилась, похорошев еще и еще как-то, была эта игра в цифры миллионные, долларовые ей по душе, ей к лицу. — Как, Иван, мы с тобой в доле? Скажи, в доле?
— Не могу без вас, Ольга Васильевна.
— Верно, не можешь. В частные руки, таясь, втихую, мы сможем пересунуть, а ты, банкир знаменитый, не сможешь. Вот так.
— Думаю, что и вы, милые умелицы, не сможете, — сказал Иван. — А вот он, — Иван приблизил картину к Юрию, поднес к нему, обнимая и картину в охвате рук, но и Юрия вместе с картиной, — а вот он — сможет. Потому и веду разговор начистоту.
Странным было это полотно, приказывающее вглядеться в себя, вовлекающее в себя. Слилась гущина из мазков. И не цвет, а звон возникал из этих мазков, из их яростной выпуклости, изодранности.