— Беру себе в предки, — сказал Иван, заметив, как Юрий пристально разглядывает портрет. — Чей портрет, Оля?
— Портрет неизвестного, и художник неизвестен, — сказала Ольга. — Всего пятьсот баксов.
— Что так дорого? — с ходу начал торговаться Иван. — Дам, если окончательно надумаю, сотню, ну, две сотни. Мое последнее слово.
— А глаза? Глаза-то удались. И сходство, есть даже сходство с тобой, Иван. — Ольга тоже сразу втянулась в торг. — Похожи, родственно. Сродственники вы! Все поверят, что да, твой прапрадедушка.
— Злые глаза.
— А ты разве добрый?
— Ладно, триста, чтобы доказать, что добрый.
— Щедрость — не доброта.
— Сродственные понятия. Нет, триста и кончен разговор. Хорошо, четыреста. Ехать вам, ребятки, через дня три. У тебя, Юра, паспорт открытый. У тебя, Нинон, виза будет завтра, я распоряжусь.
— Пятьсот, — сказала Ольга, продолжая свой торг, ничего не слыша в азарте торга.
— Паспорт могу хоть сейчас дать, — сказала Нинон. — Но — зачем? У меня еще не истекла трехмесячная виза в Финляндию.
— Тем лучше. Четыреста пятьдесят, — сказал Иван Ольге. — Билеты за мой счет.
— В оба конца, — сказала Ольга. — А кто мне компенсирует отсутствие партнерши? Пятьсот. Уступить не могу.
— Это твой родственник, Ольга, а не мой. Охотнорядец явный. Рыбой торговал. Эти, рыбного ряда, были неуступчивы до посинения.
— На тебя, на тебя смахивает.
— Ладно, пятьсот. Портретик за мной.
— Прошу наличными.
— Банкиры, чтобы ты знала, Оленька, наличные доллары при себе не держат. Случись что, а у банкира при досмотре его тела никаких долларов или там пистолета не обнаружат. Чист был.
— Постучи по дереву, банкир! — испугалась Ольга. — Странно как-то шутить изволите.
— Не шучу. Время такое, не шуточное. Ладно, вот по этой раме постучу. Портрет старинный, хоть и скверный, рама же старинного дерева, а потому честна. Стучу, ибо жизнь все же замечательная штука. — Иван сильно постучал по коричневой, иссохшей раме, явно той поры, когда купец этот злобноглазый еще торговал рыбой в Охотном ряду.
13
Он любил эти длинные, медленные минуты, когда поезд начинает двигаться не в пространстве, а во времени, покидая платформу вокзала, где застыли фигуры провожающих, удаляющиеся, что радовало, ибо он не любил минуты прощания, тяготился, не умея сказать что-то значительное, стыдился, целуя жену, потому что она всегда на людях была строга, холодна с ним, а ему было на людях же от этого стыдно. Что так? С первой своей женой он принимал все обряды эти на людях, прощания и встречи, как-то равнодушно. С Ольгой ему было всегда, почти всегда, трудно на людях. Что так?
Он любил этот поезд номер тридцать два, покатившийся сейчас от платформы в сторону Ленинграда, нет, Санкт-Петербурга, чтобы, стороной объехав этот прекрасный и чужой город, повезти его, весело постукивая колесами, повезти его в милую страну Финляндию. Он ехал в Хельсинки в четырнадцатый раз. Учет вел, записывал, где сколько раз побывать довелось, в каких странах, в каких столицах. Кстати, он не любил это число — четырнадцать. А вот, как раз, тринадцатое число ему было к удаче. Он даже экзамены в институте норовил сдавать тринадцатого, самый трудный экзамен и чтобы — тринадцатого. Пятерка была обеспечена.
Ольга и Иван остались, удвигаясь, уменьшаясь на платформе. Сейчас пойдут к машине, к «мерседесу-600», провожаемые взглядами привокзальной мелюзги, которая знает, что это за машина за такая, уже поняли, что красавица из первых на Москве в нее садится, и что в большом чине этот мужчина, стремительный и гордый, подсаживающий ее в машину. Избранники судьбы! Юрий прикинул, куда сейчас покатят? Прикинул, что станут делать, проводив его, мужа и друга? Он не ревновал, не знал хотя бы, что сомнительные в нем вдруг мысли, сродни ревности. Но все же, все же. И когда прощались, выходило как-то так, что Нинон, с ним ехавшая, казалась его женой, а Ольга, его провожавшая, казалась женой Ивана. Так проводнику показалось, человеку зорчайшему, какими всегда бывают проводники международных вагонов. Проводник и изрек умно-зорко:
— Красавицы, но каждому — своя. — И свел глазами Ольгу с Иваном, а Нинон с ним, втаскивающим чемоданы в вагон. Заключил негромко: — По своей весовой категории…
Покатили. Слов каких-то значительных при прощании произнесено не было. Вокруг ротозеи толпились, шум клубился. По традиции, убывавшие из Москвы жители Суоми сильно надрались, шумели, горланили песни. Водка нынче подорожала и в Москве, а все равно финны прикидывали, что в Москве водка куда как дешевле, чем у них на родине. И в запас, что ли, надрались. И еще пел на все платформы, симпатично надрываясь, Юрий Антонов. Всегда что-то многозначительное есть в словах случайной песни, когда звучит на вокзале, в путь провожая. Антонов пел своим узнаваемым, славным голосом, старательный и умный: «От печали до радости реки и горы. От печали до радости леса и поля». Именно так, но и не так, а совсем даже иначе. Про это промолвила Нинон, на тот же мотивчик спев:
— От печали до радости миг да и только. А от радости к горю и меньше того.
— Писала в детстве стихи? — спросил Юрий. Они стояли у окна в проходе международного вагона, где было совсем не людно, дорогими для многих стали в этом вагоне билеты. Да и дел у москвичей в Хельсинки поубавилось.
— Я и теперь пишу стихи, — сказала Нинон. Ее не узнать было сейчас. Приоделась для заграницы. И со знанием дела, со вкусом, себя понимая. Маленькая она была в маленькой из кожи курточке, но не такой, какие все носили, а штучной, дорогой, действительно для богатой женщины и наверняка из Парижа. Она была в брючках, чуть расклешенных. Оказывается, у нее задок был вполне-вполне. Почти никаких украшений, но на шее прятался золотой крестик, на запястье были часы дорогие, «Ронсон» золотой, и, конечно, цепочка на другой руке. Золотая, но не броская и, кажется, старинная. Впрочем, все это было у нее не главным, в ней не главным. А главным, пожалуй, была ее прическа. Поменяла для путешествия прическу, затянув в узел кудряшки, огладив голову строгостью деловой женщины. Но и прическа все же была в ней не главной приметой. Чтобы понять, а что в ней было сейчас для него главным, Юрий даже принюхался. И не ошибся. В Нинон было главным то, что она на дорожку Ольгиными духами подушилась. Узнаваемый, уж для него-то самый узнаваемый запах.