Вошли в купе. Нинон сразу завозилась, устраивая стол. Все прихватила, как если бы Ольга с ним ехала, все, что любил в пути. А что он, собственно, любил в пути? Да все то, что любила Ольга. Ее любил в пути, дома, на даче, встречаясь, расставаясь. Ее любил, одну ее.
Вошел проводник, отобрал билеты, поглядел на стол, который обретал дорожный уют, одобрил, ни на миг не усомнившись, что в купе ехала супружеская пара. Любовников угадывают, деловых партнеров тоже угадывают, да и не ездят по делам в одном купе мужчина и женщина, если они не близки, уже и раньше были близки. На Западе, кстати, не продадут билеты мужчине и женщине в одно купе, если они не муж с женой. Но то на Западе, а у нас еще все пребывает в неустоявшемся в чем-то.
Но это-то была супружеская пара. И узнаваем был мужчина, уже катался в этом поезде. Узнаваема была и женщина, приметной была, — маленькие такие женщины особенно приметны, красивые и маленькие, и все могут, если захотят. Все, все. А такие, вроде, маленькие, хрупкие, но — все, все. Приметная дамочка. Так вот, ее муж-то, — вон кто. Соединились наконец, вместе поехали. Проводник их прочел, признал, одобрил. Пускай делают тут, что хотят. На колесах иные особенно ретивы, что мужички, что бабочки. Под стук, так сказать, колес.
Нинон предложила проводнику, глазами поведя на бутылку коньяка, узкую, дорогую, штучную бутылочку. Но он знал службу, нельзя среди пассажиров себя распускать. Он чинно поклонился, отказываясь. Сказал:
— До Выборга не станем вас тревожить. — Поклонился и вышел. Поклонился старозаветно, в пояс, лакейски.
— Умный мужик, — похвалила Нинон. — А наши-то сейчас куда-нибудь закатят в самое-самое престижное местечко. Я заметила, Ольга любит с Иваном бывать в закрытых клубах. Тебя там когда узнают, когда нет. А его везде и всегда узнают, и кидаются почести отдавать. Как же, крупный банкир! Оленька у нас падка до почестей. Не заметил? Налить? Сколько? В пути просто нужно себя расслабить. Да ты не бойся, посидят в клубе, может, и потанцуют. Оля у тебя разумная женщина. Сколько? Побольше?
— Можно и побольше. — Юрий взял бокал, поднес к губам. Коньяк был и со своим духом, но и с каким-то мановением духов Ольги. От рук Нинон уже прихватил запах заветный. Коньяк и вообще вбирающий напиток.
На столике было все дорогое, все заморское, все действительно вкусное, из самых центральных московских магазинов, куда не смеют привозить завалящую западную жратву. Все было в коробочках, корзиночках, почти натурального плетения, хотя и все же «а-ля» соломка, «а-ля» дерево. Сыры, рокфор этот самый, ветчина со слезинками, какие-то грибочки, вкус которых был не грибной, но занятный. И все грибочки были один к одному, их собирали, надо думать, гномы. Были и вода, бутыль «а-ля» родник, если глянуть на этикетку. Вода эта была и вправду родниковая, без обмана водица, с пузырьками. В магазинах московского центра все было без обмана.
И себе налила Нинон полную, до краев рюмку. Это была рюмка для водки, но годилась и для коньяка, да и для вина тоже. Емкий сосуд, универсальный. Хочешь, напейся, хочешь — пригуби только.
— Если уж пить, так пить, как Оля, — сказала Нинон и смело стала глотать, напрягаясь все же. Выпила. Глянула на него. Молвила с хрипотцой: — От печали до радости…
Он тоже выпил. Залпом. Подхватил на вилку увертливый грибок, стал жевать, не ожидая вкуса, зная лишь, что это для избранных закусон. Вспомнил, что у мэра в столовой давно уже вернулись к своим грибкам, к своей капусточке, к своим огурчикам. Толковые там ребята, эти, что возле мэра. Дела делают, но и себя не забывают. Он тоже сейчас ехал дело делать, чтобы себя не забыть. От коньяка полегчало, повеселей стало. Это такой напиток, что может в тоску вогнать, а может и обрадовать. Сейчас коньяк был в радость. Он дышал не самим собой, а духами Ольги. Милый напиток.
— Повторим? — спросила Нинон.
— Не гони лошадей, — сказал Юрий. Она села на краешек кресла, бочком села, кинула ножку на ножку. Повеяло от этого перекида духами Ольги.
— Смотри, напьемся, забудемся, — сказал он, ноздри поширя. — А ты клялась. Ольга клятву с тебя взяла.
— Думаю, тут все сложнее, — сказала Нинон. — Я клялась в верности. Я и буду верна. Картина у нее в руках. Верность необходима, когда такая картина на руках. Чего ты испугался, Юра? Чего вы испугались, Юрий Николаевич? Вот и проводник нас за мужа с женой принял. А он зоркий мужчина, тертый. Да не бойся, не бойтесь. Налить? Поехали? — Она первая выпила. Она начинала пьянеть.
За окнами тьма сгущалась. Огоньки Подмосковья мелькали. Там уже была осень, там размылись дороги, пригорюнились кусты и деревья. Там сейчас светились в синеву оконца, и все там, кто жил, подмосковный весь люд, смотрели по всем программам про Ельцина, Лебедя, Чубайса, Черномырдина, Лужкова… Какими стали эти люди сейчас далекими, и все удалялись, удалялись. Но где-то там, в дальней дали, были Ольга и Иван. Куда катили? Где сидели? Чем занимались?
Нинон пересела с кресла к нему на колени. Вот так. От нее, от губ ее, коснувшихся его губ, не коньяком повеяло, а Ольгиными духами. Вот так. Но целовалась она не так, как Ольга, иначе, со своим напором.
— Это случается… В пути… Забудемся… — Она соскользнула с его колен, торопливо замкнула дверь, цепочку навесила, погасила свет. Высинилось под потолком купе. Небеса некие возникли, дозволяющие.
Он не глядел, как она раздевается, вслушиваясь остро в шуршание ее одежды, внюхиваясь в Ольгин запах духов.
— Иди! — позвала она. Так и Ольга звала.
Рядом тут все было, тесно. И запах, запах родной.
Вдруг она вскрикнула в стон:
— Здравствуйте, приехали!
14
Наутро, в Выборге, где поезд долго стоит, и когда пассажиры прогуливаются