Забавно, занятно, но он и сам к себе в купе заглядывал, сам на себя и Нинон поглядывал как бы со стороны. Ведь тут… Еще даже под утро… Улучив минутку, когда были одни, он спросил, вопрос этот томил его, выталкивался в звук:
— Скажи, почему раньше у нас ничего не было и не намекалось даже?
— Картина, — ответила она быстро и сразу. Готов был ответ, быстрый и исчерпывающий. Он понял, но и не понял. Спросил:
— Ты о чем?
— О той картине, что на стене на даче, о той самой, что глаза печет. — Нинон приникла к нему, Ольгой опять обвеев, шепнула. — Мы становимся богатыми, Юрик. А богатым все можно. Все, все. Иначе, на кой оно — это богатство?
— Но я люблю Ольгу, — сказал он, дыша сейчас Ольгой.
— А ты и жил всю ночь с Ольгой. — Ее слова были горячи, у самого уха прошептывались. — Брал меня, а жил с ней.
Постучали уважительно в дверь, вошел старик-таможенник, которого Юрий знал, поздоровался с ним, назвав:
— Здравствуйте, Григорий Савельевич.
— Здравствуйте, господин Забелин. — Он и Нинон уважительно кивнул, не любопытствуя, оглядел мельком. Не его дело, он нос не сует. Но вот от вопроса все же не удержался в силу знакомства: — Как там в Москве? Обойдется, как полагаете?
— Обойдется, — сказал Юрий Забелин уверенно.
— Крепкий же мужик.
— Конечно. Да и операция уже наезженная.
Вставила свою фразочку и Нинон, посчитав нужным проникнуть в разговор с нужным человеком:
— А то и без операции обойдется. Выходят.
— Тоже так думаю, — согласился таможенник. — Я лично хирургам если что, не дамся. Будете в Вайниккале выходить? Кофеек там сказочный варят. Скажите, ну почему у нас все есть, теперь уже и все есть, а такого божественного вкуса кофе нигде не сыскать?
— А потому, что мы еще не заграница, — сказала Нинон, радостно заговорив о легком. Разговор такой мог подружить ее с таможенником. Ей важна была дружба с ним, ездила туда-сюда.
— Умно сказали, — похвалил таможенник и в первый раз поглядел на эту маленькую женщину внимательно. — У вас там бизнес, в Хельсинки, как думаю?
— Именно.
— Милый город. — Он поклонился, теперь и Нинон одарив вниманием, попятился, уходя, дверь осторожно, уважительно прикрыл.
— Этот старый службу знает, — сказала-шепнула Нинон. — Без хлопот провезешь…
— Что? — не понял Юрий. — Ах да! — Он вспомнил про картину. — Скажи, а почему вдруг такая цена агромадная? Все собирался спросить у Ивана. С потолка цена?
— Почему же, с потолка? — Нинон у его уха слова прошептывала. — Это ценовой рейтинг. Раз его «Ирисы» и «Подсолнухи» прошли за такие миллионы долларов, десятки миллионов, то и другие его полотна из еще довоенного каталога, наилучшие, избранные, они тоже в высокой сразу стали цене. Сразу! Это закон аукциона. Впрочем, всей жизни закон. Взобрался, держи фасон. — Угрела она своим шепотом ему щеку, прижалась к нему. Он любил Ольгу, но, надо же, и эта маленькая, ладненькая женщина сейчас опять стала желанной ему.
— Не сейчас, не время, — шепнула она, отстраняясь. — Еще все у нас впереди. Там… В Хельсинки.
То сама навязалась, то вот оттолкнула, отошла к окну, спиной повернувшись. Пойми их, женщин. А нечего и понимать-стараться, они непонимаемы.
Поезд медленно пересек границу. По каким-то малым приметам, по иным столбам вот, по иным светильникам на них стала открываться глазам заграница. Этот домик приграничный, с яркой красной крышей, с ярким синим крылечком, игрушечный какой-то, — он был заграницей. Пошла, потянулась заграница.
Поезд стал притормаживать, полязгав, встал состав, близко заглянуло в окно название диковинное станции: ВАЙНИККАЛА.
Чистенький перрон, яркие клумбы, невдалеке совсем радостный домик, тоже с яркой крышей, с яркими стенами, от которого просто заструился кофейный аромат. Не мог сюда через стекла проникнуть запах кофе, а вот проник.
— Пойдем, хлебнем кофейку, — сказала Нинон. — Отдадим паспорта и пойдем. Я всегда тут пью кофе.
— И я тоже.
К ним в дверь вежливо постучали, смело распахнув дверь тотчас же.
В дверях был бравый и белобрысый, очень приветливый финский чин.
По-русски поздоровался, глянул на него, на нее, умозаключил что-то сразу и окончательно. Беря паспорта, подвел итог своим умозаключениям:
— О, вы из частых наших гостей. Сливки общества, так?
— Сливки, сливки, — радостно закивала ему Нинон, приятельски, свойски. — А сейчас мы пойдем пить ваш замечательный кофе со сливками. Сколько будем стоять? Минут тридцать?
— Половина часа, — сказал молодой чиновник, забирая паспорта. — Кофе и пончики, так, да? — Он удалился, скупо-улыбчивый, расположенный к этой сливковой паре.
— Вцепились в меня эти пончики, — сказал Юрий Забелин.
В первый раз, в самый первый приезд в Финляндию, он на этой станции и начал понимать Финляндию. Сейчас он в четырнадцатый раз очутился на станции Вайниккала, попривык, вроде бы. Но помнилось и снова вспомнилось первое ощущение. Все прочие забылось, содвинулось. А первое было свежим в памяти. Да, тут было милое, уютное кафе, где пекли замечательные вкусные пончики. Он тогда, — в первый раз, — сам себе нацедил кофейку, взял пару пончиков, сел у окна, боясь, что упустит отход поезда. Помнил, что заплатил за кофе и пончики пятнадцать марок. У него тогда было этих марок всего ничего. Сейчас у него пачка долларов увесистая была в бумажнике, прихватил он и пачку денег Финляндии, на которых на старомарочных купюрах, были изображены важные лики важных людей страны. Нашлись такие люди для денежных купюр. А у нас, кого бы могли напечатать на наших денежках? Недавние герои вычеркнуты, давние еще не вернулись к нам. Нынешних печатать рискованно. Он въезжал нынче в эту страну при больших деньгах, но эти деньги были не его страны деньги. Он почувствовал себя как-то странно. Был при деньгах, но без денег. Но это было короткое чувство растерянности. Он вернул себя в настоящее, он повел даму свою к этому кафе с уверенностью богатого человека. В первый раз, в самый первый раз в этом кафе, он считал марки. Сейчас мог не считать, при больших деньгах был. Но счастливее себя не почувствовал. Тогда он был счастливее. Человеку все время чего-то недостает. Тогда — а когда, тогда? — он был «совком», между прочим. Но каким-то счастливым «совком». Сейчас он все думал и думал, идя с Нинон, а почему к телефону подошла не Ольга, а Иван? И почему Иван заночевал у них на даче? Да,