— Отвлекись, — угадливо сказала Нинон. — И заруби, у нас новая началась полоса жизни. Мы становимся богатыми. По-настоящему. Не забудь свою долю с Иваном оговорить, когда повезешь картину. — Она не шепотом говорила, на асфальтовой дорожке их никто не мог подслушать, рядом никого не было. — Не продешеви, Юра. Ты больше всех рискуешь, когда повезешь.
— Рискую, рискую, — согласился он, думая о своем. О чем же? А вот о том, что к телефону на даче подошла не Ольга, а Иван, и что Иван заночевал у них на даче. Вот только об этом.
15
Он давно сообразил, что Финляндия была его заграницей. По характеру ему подходила. А какой был у него характер? Про это он не знал, не задумывался. А если бы и задумался, то мало чего сумел бы понять. Сам для себя человек куда темней, чем для других, чем другие для него. Сам себя человек то возносит, то умаляет, или плывет по воле волн. Он плыл. Он был из таких, из покоряющихся велению волн, течению жизни. Не знал, порой, куда занесет, покорялся, поняв, что сподручней так жить, как он жил. Его не забывали, выдвигали, с ним ладили. Или он ладил, неважно. Он был человеком неконфликтным. Возможно, что его и вели. Иван вот вел с института. Не так уж и плохо вел. Весьма даже высоко возвел. Конечно, не заслуга лишь Ивана, что так сложилась жизнь. Собственные заслуги просматривались, когда переступал со ступени на ступень. Но то, что в институте стал заниматься парашютным спортом, самым рисковым из спортивных затей, — это за него решил Иван. И потом решал, придумывая ему работу то тут, то там, иногда просто даже таща, выдвигая, интригуя. А Ольга? Разве не Иван их познакомил?
За окнами поезда текла любезная его сердцу Финляндия. Большие, но и маленькие города, — тот же город трамплинов, зимних ристалищ Лахти, — совсем небольшой городок. Одинаковыми были эти города своими вокзалами, чистыми, понятными, с указателями, куда кому поспешать. И домики, дома, усадьбы, поля — все было умно организовано, было понятным для глаз, а еще и в цвете. Тут любили разноцветие стен, крыш, палисадников. Даже поля, часто полосками, были не только в осень желтыми. Уже собрали, скосили урожай. Но полоски полей были прибранными, ладными, разноцветно взбегали к домикам, спускались от домиков. Смотреть на Финляндию из окон вагона, с одной ли стороны, с другой ли, было приятно, умиротворяло. Радовало въезжать в знакомое. Да, он любил бывать в Финляндии, это было его место на земном пространстве, где почти не осталось тихих, мирных уголков, чтобы не потряхивало всякий день, будто ты живешь в сейсмической зоне. Тут не было опасностей, они не ожидались тут, как вот нынче в Москве родной. Но там жила Ольга. И там она сейчас на даче, где почему-то заночевал Иван, чего никогда раньше не делал, не заночевывал у них. И там в гостиной висела яростная мазками, пылающая от грозного солнца картина Ван Гога. С этой картины, внезапно, как гроза вдруг, новая нагрянула жизнь. Вот катит в свой разлюбезный Хельсинки. Но на душе неспокойно. И Нинон вот возникла. И Ольга там на даче. И Иван там же, на даче. И картина, картина…
В Хельсинки их встречала рослая дама, та самая, соседка Нинон по квартире, которую, как оказалось, Нинон заимела в Хельсинки. Даже не соседка, а недавняя владелица этой квартиры, продавшая ее Ивану и Нинон. Две квартиры были рядом, с общим внутри холлом. Одна, по левую руку, однокомнатная, другая, если прямо пройти, трехкомнатная. Обе квартиры построила эта рослая дама, — одну для своих стариков-родителей, другую для себя. Но старики умерли, и их квартиру купили «эти русские». Стали ныне покупать квартиры, дома даже, стали швырять деньгами. Но соседство — есть соседство. И рослая дама, очень чинноликая, сейчас встречала Нинон и ее спутника.
Пока поезд подкатывал неспешно к платформе, уже завидев свою приятельницу в окно, Нинон и поддала Юрию, кто да кто эта женщина, почему она их встречает.
— Очень хорошая дама, — сказала Нинон. — Нос не сует, а за квартирой присматривает. Переводчица, в оба конца — с финского на русский, с русского на финский. Сейчас у нее трудные времена наступили. Здесь и вообще у нас, у российских, трудные времена настали. Раньше уважали, может, боялись, побаивались. Ныне что-то перестали уважать.
— Повсеместное явление, Нинон. В затяжном находимся прыжке для всего мира. И все ждут, успеем ли выдернуть кольцо.
— Успеем, как думаешь? — Нинон не позволяла себе как-то уж очень наново вести себя с ним, но стояли-то у окна рядом, но можно было, спрашивая, коснуться губами до его щеки, даже до мочки уха, кончиком языка коснуться до мочки уха. А вот это было новостью. Все у них теперь становилось новостью. Там, на даче, еще сутки назад, и подумать не мог, что вот будет стоять у окна вагона, подкатывающего к Хельсинки, рядом с Нинон, и что она, спрашивая о чем-то, кончиком языка будет касаться мочки его уха. Там, на даче, она еще сутки назад, была лишь подругой Ольги, домоправительницей у них была, ее вела Ольга. А ты там был ведом и давно ведом Иваном, другом-банкиром. Там ли они сейчас, на даче ли все?
Рослая соседка, бывшая владелица квартиры, которую продала недавно некоему богачу из Москвы, отписавшему тотчас же квартиру некой своей приятельнице Нинон, очень маленькой и очень миленькой, — была весьма изумлена, что из вагона, следом за Нинон, вышел не богач Иван, а какой-то совершенно иной мужчина. Но Крестина, — ее звали Крестиной, — представленная Нинон тотчас же Юрию, виду не подала, улыбнулась приветливо, понимающе. Юрий этот ей сразу понравился. Тот, сановный, был высокомерен и слишком уж блистателен. Этот, видимо, новый спутник по жизни маленькой Нинон, был и приятней и попроще. Он был вполне даже своим парнем, как мигом установила рослая Крестина. Все люди в миг главное устанавливают, знакомясь. Главное — в миг один. Этот мужчина был попроще, свойским был. С ним можно было иметь дело. Какое?